Больной угасалъ съ каждымъ днемъ. Онъ говорилъ все рѣже, все медленнѣе, все съ большимъ усиліемъ. Онъ зачастую задыхался, такъ что съ мгновенія на мгновеніе можно было ожидать послѣдняго. Докторъ Ѳирсовъ уже не отходилъ отъ него и не допускалъ болѣе "собираться гуртомъ" вокругъ его постели: "ему и такъ мало воздуху", говорилъ онъ. Кислородъ, который давали вдыхать страдальцу, уже не облегчалъ его, какъ прежде. "Атрофія нервовъ", объяснялъ сквозь зубы Николай Ивановичъ… Уже былъ священникъ: исповѣдалъ и причастилъ его… Глубокое уныніе завладѣло всѣмъ домомъ: господа и люди равно скорбѣли сердцемъ о "святомъ старичкѣ", какъ называла его Анфиса Дмитріевна.
И вотъ минута настала. Утромъ, въ десятомъ часу, въ столовой только собрались въ первому завтраку, поспѣшно вошла въ нее заплаканная Ѳирсова со словами: "Пожалуйте, желаетъ видѣть всѣхъ".
Всѣ вскочили съ мѣстъ.
— Отходитъ? еле слышно, поблѣднѣвъ какъ полотно, проговорилъ Павелъ Григорьевичъ… Ноги его подвернулись отъ внезапной слабости, и онъ опять упалъ въ свое кресло.
Сынъ и сидѣвшій подлѣ него учитель Молотковъ кинулись къ нему.
— Ничего, ничего, усиленно пролепеталъ онъ, стараясь улыбнуться и приподымаясь опять при ихъ помощи.
Они взяли его подъ руки.
— Спасибо, самъ пойду, говорилъ, бодрясь, старый морякъ, и зашагалъ за выбѣжавшею уже изъ столовой семьей Троекуровыхъ; но Гриша чувствовалъ, какъ тяжело опиралась на его локоть рука отца и съ какимъ замѣтнымъ трудомъ передвигалъ онъ дрожавшія отъ волненія ноги. "Господи, неужели и онъ…" пронеслось съ ужасомъ въ мысли молодаго человѣка.
Умирающій лежалъ, или, вѣрнѣе, сидѣлъ въ своей постели, съ горой подушекъ за спиной, на верхней изъ нихъ покоилась, слегка завалившись назадъ, его большая, худая голова съ широко открытыми глазами, словно въ какомъ-то пушистомъ облавѣ облегавшихъ ее какъ снѣгъ бѣлыхъ, длинныхъ и все еще кудрявившихся волосъ. На лицѣ скрывалось изнеможеніе, не мука. Потухавшій взглядъ направленъ былъ на приходившуюся прямо противъ его кровати дверь, изъ которой, притаивъ дыханіе, съ тѣмъ чувствомъ растерянности и неловкости, которое овладѣваетъ людьми въ этихъ случаяхъ, входили одинъ за другимъ друзья его проститься съ нимъ навѣки…
Николай Ивановичъ Ѳирсовъ, сумрачный и важный, какимъ еще никогда не видали его, держалъ пуль-съ у кисти безжизненно лежавшей на бѣломъ пикейномъ одѣялѣ руки его, не отрываясь глазами въ то же время отъ стрѣлки дорожныхъ бронзовыхъ часовъ въ футлярѣ, стоявшихъ на столикѣ по другой сторонѣ кровати.
— Дорогіе мои! послышался задыхавшійся голосъ старика…
Медлительная, съ выраженіемъ какого-то таинственнаго, одному ему будто понятнаго, счастія улыбка складывалась на его синѣвшихъ уже губахъ:
— Отхожу въ лоно Вѣчнаго, къ Творцу моему… Простите, всѣ!..
Померкшіе глаза его остановились на Александрѣ Павловнѣ:
— Благословите… меня… чистая! внятно прошепталъ онъ.
Она быстро подошла, подняла сложенные пальцы, широко перекрестила его и приложилась губами въ его лбу, глотая слезы, удерживая чрезъ силу душившее ее рыданіе.
— Маша, пролепеталъ онъ тутъ же.
Маша, скользнувъ изъ-за плеча матери и судорожно кривя губы, припала лбомъ къ его подушкѣ, цѣлуя его сѣдые, шерстившіе нѣжныя щеки ея, волосы.
Онъ послѣднимъ усиліемъ какъ бы прижался къ ней; рука, которую онъ видимо хотѣлъ поднять надъ головой ея, съ мучительною натугой шевелила безсильными, костенѣвшими уже пальцами…
— Тамъ… съ нею… о тебѣ… пролепеталъ онъ какъ въ бреду. Но Маша поняла: на порогѣ иной жизни это было у него все то же представленіе о какой-то идеальной связи между ею и тою, давно отошедшею въ вѣчность княжною Линой Шастуновой, "съ которой встрѣтится онъ тамъ…"
— За отцомъ Матвѣемъ послали? отойдя отъ постели, торопливо спрашивала между тѣмъ Александра Павловна на ухо Анфисы Дмитріевны.
Та утвердительно кивнула.
Высокій, строгаго вида священникъ входилъ въ эту же минуту въ комнату.
Окружавшіе постель разступились, давая ему пройти… Лучъ солнца, пробиваясь изъ-подъ опущенныхъ сторъ, блеснулъ на позолотѣ креста, поднятаго имъ надъ умиравшимъ…
— Вѣровахъ, тѣмъ же возглаголахъ, явственно и умиленно произнесъ тотъ.
Докторъ, не выпуская руки его изъ нажатыхъ на пульсъ пальцевъ своихъ, обвелъ окружающихъ быстрымъ, строгимъ взглядомъ: "Сейчасъ конецъ", говорилъ этотъ взглядъ…
— Василій, братъ!.. неудержимо вскликнулъ, роняя голову на одѣяло, Павелъ Григорьевичъ, котораго сынъ опустилъ на кресло подлѣ постели…
