Поединокъ, устроенный стараніями его между графомъ Снядецкимъ-Лупандинымъ и Острометовымъ, въ видахъ нужнаго ему "скандала", не перешелъ, какъ мы уже знаемъ, за границу предварительныхъ переговоровъ. Посланный имправникомъ становой для отобранія отъ противниковъ подписки о томъ, что они драться не будутъ, получилъ отъ обоихъ эти подписки безъ малѣйшаго возраженія. Графъ счелъ только нужнымъ пожать плечомъ, какъ бы говоря: "нѣмѣю предъ закономъ", а Степа не то надменно, не то иронически усмѣхнулся и, уронивъ сквозь зубы: "я крови этого господина не жажду", — предложилъ становому водки. Вышла совсѣмъ не та "картина", какую, затѣвая эту исторію, рисовало себѣ пылкое воображеніе "московскаго браво". Но онъ не даромъ возился съ парижскимъ театральнымъ міромъ и заимствовалъ отъ драматурговъ его способность строить интригу "на кончикѣ иголки". Имѣющихся подъ рукой данныхъ достаточно ему было для дальнѣйшаго успѣшнаго развитія "политики бытовой драмы", какъ говорилъ онъ самъ себѣ, заранѣе потѣшаясь веселымъ зрѣлищемъ, которое должна была она доставить ему. Пущены были прежде всего, и довольно ловко, весьма неясные, имѣвшіе подать поводъ самымъ обильнымъ варіантамъ, слухи о чемъ-то, происшедшемъ между молодымъ владѣльцемъ Борисова и наслѣдникомъ старушки Лупандиной, петербургскимъ графомъ, пріѣхавшимъ-де нарочно съ цѣлью присвататься къ дочкѣ генерала Троекурова; говорилось даже, что самъ "генералъ" выписалъ означеннаго графа изъ Петербурга, но что дочкѣ его весьма естественно нравится не графъ, а болѣе его юный Степанъ Гавриловичъ; — и что изъ этого все и вышло. Но o томъ, въ чемъ именно состояло это "все", шла большая разноголосица: большинство толковало о дуэли, но обыватели духа болѣе мрачнаго и уѣздныя кумушки утверждали, что Степа "со своею пьяной компаніей" собрался поджечь своего "ривала" и подъѣхалъ къ нему ночью на "четырехъ тройкахъ" съ цѣлью привести этотъ "ужасный замыселъ" въ исполненіе, но графъ и гостившій у него въ то время Свищовъ, еще не спавшіе въ эту минуту, выбѣжали-де встрѣчать враговъ и стрѣляли въ нихъ "изъ револьверовъ", вслѣдствіе чего тѣ постыдно обратились въ бѣгство… Самъ Свищовъ, рыскавшій теперь по уѣзду въ видахъ пропаганды привезеннаго имъ изъ Петербурга проекта желѣзной дороги, когда спрашивали его про эту "исторію", облекался въ самую непроницаемую таинственность и ограничивался однимъ отвѣтомъ: "Во всякомъ случаѣ до трагическаго не доходило еще." Враги со своей стороны никуда не казали глазъ, сидѣли дома безвыѣздно: графъ, занимаясь повѣркой старыхъ счетовъ и инвентаря унаслѣдованнаго имъ имѣнія, а Степа Говориловъ за лѣпкой изъ воска статуетки-шаржа, изображавшей его "ривала" въ видѣ стрекозы въ мундирномъ фракѣ, съ перомъ за ухомъ, въ просительной позѣ, съ протянутою въ рукѣ бумагой, на которой начертано было: "Une demoiselle à marier" [83].
