Вмѣстѣ съ тѣмъ отправлена была Свищовымъ "со всевозможными предосторожностями", то-есть переписанная рукой какого-то дьячка, корреспонденція на имя пріятеля своего, нѣкоего Клейна, московскаго агента газеты Призывъ. Этотъ Клейнъ, ловкій и беззастѣнчивый малый, примѣняя вполнѣ "образцовые порядки европейской печати" къ порученной ему службѣ "отечественному Таймсу" (руководители Призыва иначе и не разумѣли своего листка какъ "русскимъ Times"), умѣлъ обратить это агентство въ очень выгодную для себя оброчную статью. Онъ отыскивалъ и поставлялъ газетѣ корреспонденціи изо всѣхъ угловъ Россіи, платя писавшимъ ихъ по три и оставляя себѣ двѣ изъ полныхъ пяти копѣекъ, платимыхъ за строку газетой. Эти двѣ копѣйки шли ему "за просмотръ" и ядовитость, которую обязанъ онъ былъ подпускать въ тѣ изъ этихъ корреспонденцій, добродушные составители которыхъ не успѣвали еще воспріять себѣ въ плоть и кровь требуемый "оппозиціонный тонъ". Но въ недостаткѣ "сметки", какъ извѣстно, менѣе всего можно обвинить русскихъ людей, особенно послѣдней формаціи. Незлобивѣйшіе изъ легіона корреспондентовъ Призыва такъ изловчались въ самомъ скоромъ времени напускать надлежащаго "оппозиціоннаго яда" въ свои писанія, что всѣ они до единаго представлялись читателю какъ бы писанными одною рукой, сообщались-ли въ нихъ извѣстія изъ Архангельска или Эривани, изъ Екатеринбурга или Бреста-Литовскаго, и о чемъ бы ни говорили они: о рыболовствѣ или о конокрадствѣ, о самоубійствѣ гимназиста IV класса, не выдержавшаго экзамена изъ греческаго языка, или о тонкорунныхъ овцахъ въ Новороссійскомъ краѣ. Державшему главный камертонъ агенту оставалось такимъ образомъ просматривать эти вымуштрованныя, какъ солдаты на плацу, одна подъ одну строки съ улыбкой достодолжнаго одобренія и упрятывать въ карманъ свои двѣ копѣйки безъ дальнѣйшаго труда… Свищовъ, умѣвшій при случаѣ "жертвовать малымъ для большаго", предоставилъ пріятелю получить и всѣ пять за доставляемое имъ въ газету чрезъ его посредство "Письмо изъ ***каго уѣзда", прося только "доставить ему скорѣе мѣсто въ нашемъ уважаемомъ органѣ". Онъ жадно вскрывалъ теперь у Троженкова или графа Петра Капитоновича, у которыхъ поперемѣнно гостилъ въ это время, бандероли нумеровъ обоими или получаемаго Призыва, но не находилъ пока въ нихъ своей корреспонденціи и начиналъ безпокоиться.
Объ "исторіи" какимъ-то глухимъ эхомъ дошло и до Всесвятскаго, но въ домѣ были такъ поглощены заботой объ умиравшемъ Василіи Григорьевичѣ, что она, какъ говорится, "прошла мимо ушей" у всѣхъ. Самъ Николай Ивановичъ Ѳирсовъ, котораго Троекуровъ называлъ "ходячею газетой", не обратилъ на нее никакого вниманія. Онъ былъ поэтому очень удивленъ, когда однажды утромъ, нѣсколько дней послѣ похоронъ старика, возвращаясь изъ павильйона послѣ обычнаго своего утренняго визита Павлу Григорьеву (ноги котораго находились въ томъ же безжизненномъ состояніи), нашелъ у себя Владиміра Христіановича Пеца, который, быстро поднявшись со стула, подошелъ къ нему съ какою-то газетною вырѣзкой и со словами:
— Прочтите-ка, Николай Ивановичъ, только-что въ письмѣ изъ Петербурга отъ брата получилъ; что за мерзость!
Ѳирсовъ вздѣлъ на носъ pince-nez и протянулъ руку.
— Откуда это?
— Изъ Призыва, само собою; если ложь и клевета, такъ ужь само собою тамъ!
Онъ принялся читать:
