Настасья Дмитріевна была видимо тронута пріемомъ, который былъ сдѣланъ ей старымъ морякомъ. Она знала, какъ въ оны дни недружелюбно относился онъ ко всей семьѣ ея, помнила, что при первой встрѣчѣ ея съ нимъ здѣсь, во Всесвятскомъ, не смотря на всю повидимому любезность, съ которою онъ говорилъ съ ней, онъ, казалось ей тогда, только перемогалъ въ себѣ внутреннее чувство враждебности къ ней, Буйносовой, изъ-за дружбы и уваженія къ хозяевамъ дома, дружески принявшимъ ее подъ свой кровъ. Теперь чувствовалось ей совершенно иное. Онъ съ какою-то почти нѣжною внимательностію говорилъ съ нею, разспрашивалъ объ ея "артистической дѣятельности", поощрялъ ее на "дальнѣйшіе успѣхи", какъ бы совершенно позабывъ о той брезгливости, съ которою въ ту первую встрѣчу ихъ выражался о "грязи, которую придется ей видѣть" на избираемомъ ею поприщѣ. Но она ошибалась: почтенный старецъ. именно потому, что помнилъ, что говорилъ ей тогда, старался "заставить ее теперь забыть объ этомъ"… Опухшіе старческіе глаза его съ какимъ-то особымъ выраженіемъ мягкости и ласки глядѣли на дѣвушку, такъ бодро выносившую свою дѣвичью честь и достоинство сквозь "рифы и скалы", невзгоды и соблазны своей тяжелой карьеры…
Исправникъ между тѣмъ собрался уѣзжать, отказавшись рѣшительно отъ приглашенія хозяевъ остаться обѣдать. Гриша пошелъ проводить его.
— А Марья Борисовна? спросила Ларина по ихъ уходѣ.
Маши не было дома; она уѣхала верхомъ верстъ за десять отъ Всесвятскаго, къ больной женѣ одного знакомаго ей священника, которой повезла стклянку лѣкарства, предписаннаго ей докторомъ Ѳирсовымъ.
— Что же у васъ, милая, въ Сицкомъ? спросила вполголоса Александра Павловна гость-то.
Та слегка усмѣхнулась.
— Ничего… Лучше, чѣмъ я думала, примолвила она чрезъ мигъ и громко, какъ бы говоря этимъ, что она готова на полную откровенность предъ всѣми ими, такъ явно доброжелательными ей людьми.
— Я не ошибся, усмѣхнулся Троекуровъ, — предсказывая вамъ заранѣе, что почтенный Провъ Ефремовичъ впряжется опять въ свои оглобли.
— Почти, ухмыльнулась она опять. — Онъ, впрочемъ, какой-то странный: очень мнѣ обрадовался и съ первыхъ же почти словъ объявилъ мнѣ, что хочетъ "много по душѣ мнѣ разсказать", — но такъ во все время, пока я тамъ была теперь, ничего не разсказалъ и даже, какъ я могла замѣтить, избѣгалъ случаевъ остаться со мной наединѣ.
— Какъ и слѣдуетъ, подтвердилъ кивкомъ Троекуровъ:- смирился… и хорошо сдѣлалъ, примолвилъ онъ не то иронически, не то серіозно.
— Онъ, узнавъ о вашемъ несчастіи, обратилась Ларина къ старику Юшкову, — на другой же день послѣ похоронъ брата вашего поѣхалъ къ вамъ въ Углы, но уже не засталъ васъ и теперь собирается опять…
Она запнулась и какъ-то вдругъ примолкла.
— Что же, я очень радъ, онъ человѣкъ хорошій, Провъ Ефремовичъ, сказалъ какъ бы поощрительно Юшковъ.
— Онъ хотѣлъ бы также и васъ, и Александру Павловну видѣть, заговорила опять та, поднявъ на хозяевъ будто чего-то робѣвшіе глаза.
— Мы съ нимъ давно знакомы, сказалъ Троекуровъ:- добро пожаловать!..
Настасья Дмитріевна опять помолчала: она видимо чѣмъ-то затруднялась…
— Вотъ видите, рѣшилась она наконецъ выговорить: — Прова до сихъ поръ знали всѣ здѣсь, какъ холостаго человѣка. а потомъ онъ женился, уѣхалъ съ женой за границу и вернулся сюда опять безъ нея… Но она теперь пріѣхала, будетъ жить съ нимъ здѣсь… Онъ бы желалъ повезти ее ко всѣмъ знакомиться…
Александра Павловна безсознательно качнула головой, невольно какъ бы одобряя законное чувство мужа, стремящагося "поставить жену на настоящій путь".
Ларина замѣтила это движеніе и видимо обрадовалась.
— Онъ прежде всего желалъ бы ее представить вамъ, но не знаетъ… будетъ-ли вамъ это пріятно.
Троекурова совершенно растерянно взглянула еще разъ на мужа.
Его какъ бы передернуло слегка теперь отъ этого нѣмаго вопроса.
— Мы не имѣемъ никакого права отклонить такое желаніе вашего beau frère… Для насъ во всякомъ случаѣ очень лестно, вымолвилъ сухо, но свѣтски-учтиво онъ.
— Конечно, конечно, милая, заспѣшила обрадованно Александра Павловна, завладѣвая рукой гостьи и пожимая ее обѣими своими.
Павелъ Григорьевичъ въ это время обратился къ мужу ея съ какимъ-то вопросомъ, относившимся къ суду надъ конокрадами, о которомъ у нихъ-только что была рѣчь съ исправникомъ. Тотъ подсѣлъ за столикъ у окна насупротивъ его. Дамы продолжали разговаривать, сидя другъ подлѣ друга на диванѣ, какъ-то безсознательно понизивъ голоса до шопота.
— Что же сестра ваша? спрашивала Троекурова.
Ларина чуть-чуть повела плечами:
— Все та же спокойная, самоувѣренная, повелительная… какъ всегда!
— Было у нея какое-нибудь объясненіе съ мужемъ на пріѣздѣ, вы не знаете?
— Я ей говорила, съ какимъ раздраженіемъ онъ отзывался мнѣ прошлою осенью, когда былъ у меня въ Москвѣ, о томъ, что она противъ его воли осталась за границей, и что я увѣрена была тогда, что онъ не захочетъ болѣе никогда видѣть ее.
— Что же она вамъ сказала на это?
