— Засмѣялась только. "И неужели же, спросила я, онъ тебѣ ничего не сказалъ про это, когда ты теперь такъ нечаянно для всѣхъ насъ вернулась сюда, не упрекалъ тебя, не сдѣлалъ тебѣ сцены?" Она мнѣ на это говорить: "Да, онъ что-то тамъ было началъ, зашипѣлъ, но вѣдь это со мною не беретъ; ты видишь, какой онъ теперь шелковый, какъ слѣдуетъ". И, дѣйствительно, между ними какъ будто ничего и не происходило… Только все же я предвижу, что ни говори Борисъ Васильевичъ, а у нихъ когда-нибудь дурно кончится.
И Настасья Дмитріевна вздохнула.
— Дѣтей у нихъ нѣтъ, вотъ что дурно и для нея, и для него, сердобольно вздохнула и Александра Павловна, и добавила чрезъ мигъ какимъ-то скачкомъ мысли и какъ бы нѣсколько конфузливо: — вѣдь про нее, кромѣ того только, что она все по-своему хочетъ дѣлать, ничего дурнаго нельзя сказать… про вашу сестру, n'est-ce pas? Я, по крайней мѣрѣ, ничего такого не слыхала никогда.
— И никогда не услышите, я такъ полагаю, отвѣтила Ларина: — увлекающіяся страстью женщины подаютъ поводъ къ невыгоднымъ толкамъ о нихъ, а Тоня никогда въ жизни не увлечется… во всякомъ случаѣ не выдастъ себя, медленно промолвила она по минутномъ размышленіи.
— Какъ я васъ понимаю, милая, заговорила опять Троекурова, — pardon pour ma franchise, вамъ, должно быть, не очень по себѣ было тамъ у нихъ?…
— Нѣтъ, прямо отвѣтила та, — не "по себѣ", именно; тяжело и одиноко я тамъ себя чувствовала.
— Поживите съ нами! Я увѣрена, что вы у насъ отдохнете; мы всѣ душой, какъ видите. расположены къ вамъ.
Ларина обняла ее:
— Знаю, дорогая Александра Павловна, и воспользуюсь, если позволите, вашимъ предложеніемъ, — подышу вашимъ цѣлебнымъ воздухомъ нѣсколько дней… Только хотѣла бы я все-таки съѣздить хоть на сутки къ себѣ, въ Юрьево… къ бѣдному отцу моему на могилу, домолвила она дрогнувшимъ голосомъ.
— Когда хотите, милая, когда хотите, скажите только наканунѣ, чтобы лошади были для васъ готовы.
Вечеромъ предъ сномъ въ тотъ же день, оставшись одна съ мужемъ, Александра Павловна приступила къ разговору, въ которому готовилась съ утра:
— Борисъ, ты не хотѣлъ, чтобъ я приняла сегодня этого графа изъ Петербурга… я всегда забываю его фамилію… Я такъ поняла, что ты вообще не желаешь, чтобъ онъ ѣздилъ въ намъ. Такъ это?
— Совершенно такъ, подтвердилъ онъ, кивнувъ.
— Ты имѣешь что-нибудь противъ него?
Онъ поморщился.
— Имѣю во всякомъ случаѣ причину не желать его видѣть въ моемъ домѣ… Ни того тоже, этого пѣвца съ гостинодворскою физіономіей…
— И его также?… Ты узналъ, что они нехорошіе люди? протянула она, глядя на него тревожно своими большими глазами.
— Хорошаго въ нихъ дѣйствительно не много, полагаю, но до этого мнѣ дѣла нѣтъ, — и онъ повелъ пренебрежительно губами, — а нахожу просто, что имъ не для чего сюда ѣздить.
Александра Павловна потупилась на мигъ, вскинула опять глаза на мужа и вскликнула:
— Борисъ, c'est а cause de Маша?
Онъ коротко повелъ только головой опять.
— Бѣдные! нежданно вздохнула она.
Онъ поглядѣлъ на нее съ удивленіемъ.
— Ну да, Борисъ, если они въ самомъ дѣлѣ влюбились въ нее, — все-таки жалко…
Онъ досадливо дернулъ плечомъ:
— Какая тутъ любовь, мерзость одна!
Воспоминаніе о прочтенномъ имъ утромъ въ Призывѣ подняло ему опять всю желчь въ голову.
— Понимаешь ты, обрывисто и злобно вырывались у него слова, — они вздумали драться изъ-за нея… и не дрались… И разгласили… И объ этомъ въ газетахъ подлѣйшіе намеки… Довольно тебѣ знать?
Она всплеснула руками, вздрогнувъ вся отъ волненія:
— Въ газетахъ! Господи, какъ же смѣютъ печатать такія вещи! Маша, развѣ она подала какой-нибудь поводъ…
— А имъ развѣ какой-нибудь поводъ нуженъ?.. Они все могутъ теперь, все, и ничего къ огражденію тебя отъ нихъ не существуетъ! Выносить имя твое на площадь, врываться въ семейную твою святыню имѣетъ теперь право каждый наглецъ, и ты безсиленъ противъ него, безсиленъ, понимаешь?
Онъ сталъ вдругъ страшно блѣденъ, губы его тряслись, вѣки судорожно моргали и сжимались.
Перепуганная Александра Павловна принялась крестить его:
— Борисъ, голубчикъ, успокойся, ты себѣ только вредъ дѣлаешь…
Онъ налилъ себѣ стаканъ воды изъ графина, стоявшаго на столѣ подлѣ его кровати, выпилъ его залпомъ, медленно провелъ рукой по лицу и усмѣхнулся:
— Ты права. Пора бы мнѣ привыкнуть давно къ тому, что все у насъ теперь возможно… Пора спать, прощай.
Но ни онъ, ни жена не смыкали почти глазъ въ эту ночь.
---
Въ этотъ же день, по возвращеніи графа Снядецкаго-Лупандина въ себѣ въ усадьбу послѣ неудачнаго его визита во Всесвятское, произошло между нимъ и остававшимся ждать его "московскимъ браво" довольно бурное объясненіе.
