"Волкъ", выходя отъ Настасьи Дмитріевны, походилъ дѣйствительно на того звѣря, названіемъ котораго окрещенъ былъ въ обществѣ своихъ единомышленниковъ. Онъ весь, словно ощетинясь и сверкая запламенѣвшими глазами, быстро шагалъ по пыльной дорогѣ, направляясь обратно ко Всесвятскому по тому же образу пѣшаго хожденія, по которому пришелъ и оттуда въ Юрьево. Десяти, пятнадцативерстные переходы были шуточнымъ времяпровожденіемъ для человѣка, исходившаго сотни такихъ верстъ по Забайкальскимъ вершинамъ и низямъ, въ пору бѣгства его съ каторги. Онъ воспользовался сегодня отлучкой дня на два по заводскимъ дѣламъ начальника своего, Владиміра Христіановича Пеца, въ Москву и, выйдя изъ села съ палочной въ рукѣ какъ бы для прогулки, отмахалъ въ три часа разстояніе, которое мужицкая лошадь едва успѣла бы пробѣжать своею мелкою рысцой за это время. Неутомимъ былъ "Водкъ" и тѣломъ, и вѣчною кипѣнью своего духа. Но духъ этотъ былъ возмущенъ въ настоящее время перенесенной имъ сейчасъ "неудачей". Онъ никакъ не ожидалъ, что будетъ возвращаться "отъ этой особы" ни съ чѣмъ. Ему въ Москвѣ, откуда отправлялся онъ съ извѣстною намъ карточкой Мурзина къ Троженкову, было "положительно" сказано, что онъ "въ весьма непродолжительномъ времени получитъ извѣстныя инструкціи и деньги чрезъ эту самую особу, имѣвшую ѣхать въ ту мѣстность". Онъ зналъ особу эту издавна, зналъ за сестру "Володьки" Буйносова, "выученика" своего въ "дѣлѣ революціи", и которая въ "тѣ дни" единомыслила съ братомъ во многомъ, а теперь, полагалъ онъ, послѣ ссылки этого любезнаго ей брата, и "совсѣмъ, должно быть, готова, — не даромъ же состояла она", по соображенію его, "въ кружкѣ такого человѣка, какъ Мурзинъ"… И вдругъ — "осѣчка": никакихъ инструкцій", и не своя, а врагъ — прямой врагъ, и къ тому же "характеръ", съ которымъ ничего не подѣлаешь (онъ былъ слишкомъ опытенъ въ практикѣ борьбы съ чужою волей, чтобы не понять сразу, съ кѣмъ приходилось ему имѣть дѣло). Онъ и не пытался, какъ мы видѣли, переубѣждать, ни даже вовлечь ее въ серьезное разсужденіе; "плюнулъ и ушелъ", говорилъ онъ себѣ теперь фигурально, "зарубивъ ей только на память, что руки у нихъ длинны и что, въ случае чего, не сдобровать ни ей, ни Володькѣ". "И придушимъ, коли что", бормоталъ онъ на-ходу сквозь судорожно стиснутые зубы. Но въ груди его шевелилось и что-то другое, похожее на безпокойство. Онъ былъ не доволенъ и Мурзинымъ, и собою… "Какъ же такъ, зря, прямо указать, что вотъ такая-то передастъ тебѣ… А она вонъ что за тварь выходитъ… И теперь она меня съ лица признала, и чортъ ее еще знаетъ, не способна-ли она дѣйствительно"… "Волкъ" не договаривалъ и нервно надувалъ щеки. "И никакого извѣщенія ни изъ Москвы, ни изъ Питера, оставаться, аль махнуть въ Кіевъ, на свиданіе съ тамошними, какъ было о томъ предположеніе. Деньги теперь есть, какъ бы опять на слѣдъ свой жандармовъ не навести… Нѣтъ хуже, какъ вотъ такъ, Иваномъ Царевичемъ, на перепутьи стоять, вправо аль влѣво итти — не знать, а настоящее дѣло, можетъ, въ это самое время у тебя изъ рукъ выплыло". "Волкъ" былъ въ нѣкоторомъ родѣ романтикъ этого своего дѣла. Оно влекло, обнимало, поглощало его всего этою своею именно романическою стороной, мрачною поэзіей подпольнаго житья, безпрерывнымъ напряженіемъ нервовъ въ безпрерывной битвѣ за существованіе, блаженными минутами только-что избѣгнутой смертельной опасности и торжества изощренныхъ обмановъ надъ вражьими предосторожностями и розысками. Онъ въ самыхъ неуспѣхахъ партіи почерпалъ каждый разъ новую бодрость, находилъ новые поводы къ убѣжденію себя и товарищей въ неминуемости ея ближайшей побѣды, умѣя съ какою-то особою проницательностью отыскивать Ахиллесову пяту противника и изобрѣтать новые виды и способы предпріятій, направленныхъ противъ него. Въ партіи, или, говоря вѣрнѣе, въ средѣ высшихъ руководителей ея, столько же цѣнили эти неотъемлемыя качества "Волва", сколько боялись безграничной дерзости его замысловъ, въ ту пору еще казавшихся слишкомъ смѣлыми "многимъ". Онъ почитался "ничѣмъ не замѣнимымъ орудіемъ", но "господиномъ о двухъ головахъ, бьющимъ слишкомъ на рискъ", а потому до самаго sanctum sanctorum революціоннаго дѣла онъ не допускался. Тотъ таинственный Далай-Лама, въ рукахъ котораго, по догадкамъ "Волка", должны были сходиться въ одинъ узелъ всѣ раскинутыя по Россіи нити "движенія", оставался ему неизвѣстенъ, какъ не извѣстенъ былъ тѣмъ пѣшкамъ, которыми самъ "Волкъ" самовластно двигалъ, личный персоналъ того загадочнаго "исполнительнаго комитета", во имя котораго командовалъ "Волкъ"… Его до болѣзненности развитое самолюбіе и алчность ко власти мирились не легко съ тою оппозиціей, которую нерѣдко встрѣчали его предложенія у лицъ, занимавшихъ равное съ нимъ положеніе въ революціонной іерархіи, и которую объяснялъ онъ "несомнѣннымъ"-де вліяніемъ этого высшаго для нихъ, а ему невѣдомаго и ненавистнаго уже поэтому авторитета; онъ и дѣйствовалъ, гдѣ могъ, на свой страхъ, не совѣтуясь съ другими и пользуясь лично имѣющимися у него подъ руками средствами и подначальною ему группой чистыхъ "анархистовъ". Въ замыслѣ и подготовленіи покушенія 2 апрѣля онъ игралъ значительную роль, успѣвъ съ замѣчательною обдуманностью замести слѣды свои настолько, что дѣйствительное участіе его въ немъ осталось не только не доказаннымъ, но даже проблематическимъ для производившагося по этому дѣлу въ то время слѣдствія. Обстоятельство это объяснялось главнымъ образомъ тѣмъ, что настоящее имя "Волка", то, подъ которымъ судился онъ и осужденъ былъ въ процессѣ ста девяноста трехъ, не значилось болѣе въ судебно-полицейскихъ спискахъ политическихъ преступниковъ. Онъ помѣченъ былъ тамъ утонувшимъ въ одномъ изъ притоковъ Ангары во время бѣгства съ завода, на которомъ долженъ былъ отбыть назначенный ему судомъ срокъ каторги, чему основаніемъ послужило полученное отъ сибирскаго начальства донесеніе съ обстоятельнымъ изложеніемъ подробностей этого случая и законно засвидѣтельствованными показаніями двухъ Бурятъ и какого-то казака, представившихъ даже выброшенную на берегъ теченіемъ шапку бѣжавшаго, послѣ того какъ самъ-де въ виду ихъ, свидѣтелей, преслѣдовавшихъ его, "пошелъ ключомъ ко дну, не доплывъ и до половины рѣки". Насколько при этихъ показаніяхъ обманывали, или сами обмануты были помянутые свидѣтели — вопросъ, на которомъ мы останавливаться не станемъ. Но законно засвидѣтельствованный фактъ смерти извѣстнаго по Жихаревскому процессу революціонера отнималъ естественнымъ образомъ у слѣдователей всякій поводъ узнать его въ лицѣ, промелькнувшемъ накъ-то сбоку въ разслѣдованіи настоящаго преступнаго дѣла. "Волкъ" былъ для нихъ лицо новое, безъ живаго образа, съ неизвѣстнымъ прошлымъ, на которомъ можно было бы построить какую-нибудь близкую къ истинѣ гипотезу для уразумѣнія степени его личнаго участія въ преступленіи. Онъ могъ поэтому безъ особенныхъ затрудненій выбыть изъ Петербурга и найти въ Москвѣ указаніе, куда итти дальше для исчезновенія и вовсе на время съ "главной арены движенія"… У Троженкова, какъ намъ извѣстно, узналъ онъ о заводѣ во Всесвятскомъ и о владѣющемъ онымъ "магнатѣ", и весьма основательно разсудилъ, что надежнѣйшее на нужное ему время отдыха убѣжище можетъ онъ найти подъ кровомъ этого "аристократа", подъ которымъ "менѣе всего", конечно, станутъ искать его "шпіоны".
