И "Волкъ" съ проясненнымъ уже челомъ глянулъ искоса на сидѣвшаго рядомъ съ нимъ "генерала"… "Безстрашный тоже!" промолвилъ онъ мысленно, съ какою-то странною смѣсью одобренія и прирожденнаго чувства ненависти къ "барской породѣ" взирая на невозмутимо спокойный обликъ этого "господина", которому очевидно и въ голову не приходило, что помѣщавшійся рядомъ съ нимъ человѣкъ не обинуясь задушилъ бы его тутъ же, въ этомъ лѣсномъ безлюдьи, еслибъ это дѣйствительно понадобилось ему въ эту минуту.
Изъ-за деревьевъ мелькнули красныя стѣны и высокая дымящаяся труба завода Всесвятскаго, и кабріолетъ, огибая его, подкатилъ ко крыльцу небольшаго флигеля, служившаго помѣщеніемъ Владиміру Христіановичу Пецу. На крыльцѣ его, съ сигарой въ зубахъ, сидѣлъ кто-то, одѣтый въ полицейскій мундиръ, видъ котораго заставилъ "Волка" безсознательно сморщиться. "Вотъ оно что, ждалъ меня, чортъ!… Обыскъ, знать, произвелъ ужь", сообразилъ онъ тотчасъ же — и тутъ же усмѣхнулся: "да найти-то ничего не нашелъ".
Онъ угадалъ не совсѣмъ вѣрно.
— Вотъ господинъ Бобруйскій, проговорилъ Борисъ Васильевичъ, кидая вожжи выбѣжавшему на стукъ его кабріолета слугѣ управляющаго и подымаясь по ступенькамъ крыльца въ исправнику.
Тотъ приложилъ учтиво руку къ фуражкѣ въ знавъ благодарности и, не теряя времени, обратился къ "Волку":
— Господинъ Бобруйскій, такъ?
— Сказали вамъ сейчасъ! грубо вырвалось у того въ первую, минуту.
— Состоите здѣсь письмоводителемъ въ конторѣ? продолжалъ исправникъ совершенно спокойно.
— Состою.
— Давно?
— Третья недѣля будетъ.
— Паспортъ имѣете?
— Безъ того не приняли бы, полагаю, уже какъ бы шутливо и спокойнымъ, въ свою очередь, тономъ возразилъ спрашиваемый.
— Гдѣ онъ?
— Взятъ отъ меня, какъ водится, управляющимъ здѣшнимъ, господиномъ Пецомъ.
— Онъ, къ сожалѣнію, въ Москву уѣхалъ дня на два, сказалъ на это Троекуровъ.
— Все равно-съ, ваше превосходительство, улыбнулся "Волкъ", — поспортъ я сейчасъ могу предоставить, потому онъ у меня же со всѣми прочими въ конторскомъ шкапу.
Исправникъ и Борисъ Васильевичъ невольно переглянулись: "что у такихъ людей всегда паспорты въ порядкѣ, само собою разумѣется", пронеслось у обоихъ ихъ въ мысли.
— Я васъ попрошу, отнесся опять исправникъ къ "письмоводителю", — провести меня въ занимаемое вами здѣсь помѣщеніе.
— Сдѣлайте милость.
И онъ, повернувшись, зашагалъ къ заводу, гдѣ въ особомъ флигелѣ для служащихъ отведена была ему комната.
Исправникъ и Троекуровъ пошли за нимъ.
Навстрѣчу имъ попался шедшій изъ своей школы учитель Молотковъ съ однимъ изъ механиковъ завода.
— Я попрошу васъ, сказалъ имъ Борисъ Васильевичъ, — послѣдовать за господиномъ исправникомъ; ему нужны будутъ понятые люди. добавилъ онъ, чуть-чуть усмѣхаясь, и кивнувъ имъ, направился къ себѣ въ домъ.
Проворный отставной служивый, состоявшій сторожемъ по корридору, на который, въ числѣ другихъ, выходила комната, занимаемая Бобруйскимъ, поспѣшно отворилъ ее имѣвшимся у него двойнымъ ключомъ. Въ ней, кромѣ мебели и бѣлья, съ которыми отдавались эти помѣщенія подъ жительство всѣхъ служащихъ на заводѣ должностныхъ лицъ, не оказалось на первый взглядъ ни одного предмета, принадлежащаго лично постояльцу ея, ни платья, ни сапоговъ, ниже чего-либо иного.
— Что же вашего тутъ есть? спросилъ у него невольно исправникъ.
Бобруйскій засмѣялся.
— Что на мнѣ видите, подчеркнулъ онъ, — то и есть.
— Дѣвствительно, что ничего у нихъ нѣту, ваше вскородіе, окромя что на себѣ, да перемѣны одной изъ бѣлья, счелъ нужнымъ подтвердить сторожъ, отворяя на обѣ половинки вдѣланный въ стѣнѣ шкапъ, въ которомъ "дѣвствительно" оказалась одна свѣже вымытая ситцевая рубаха съ косымъ воротомъ. — Сакъ-вояжъ былъ съ ними такой махонькій, какъ они прибыли къ намъ, а больше ничего и не видалъ я у нихъ.
На лицѣ учителя Молоткова выразилось чувство какой-то щемящей жалости къ "несчастному: "
— Я слышалъ точно отъ Владиміра Христіановича Пеца, что господинъ Бобруйскій явился къ нему въ крайней нуждѣ, съ тѣмъ, что имѣлъ на тѣлѣ… и даже сутки не ѣвши.
Лицо исправника осталось безстрастнымъ.
— Гдѣ вашъ этотъ сакъ-вояжъ? спросилъ онъ.
— Можете полюбопытствовать, ухмыльнулся еще разъ Бобруйскій, шагнувъ къ кровати и вытаскивая изъ-подъ лежавшей на ней подушки подержаную до ветхости кожаную сумку съ плохо державшимся на ней мѣднымъ ободочномъ замка, который онъ тотчасъ же и раскрылъ на обѣ стороны. Въ ней оказалось нѣсколько мѣдныхъ пятаковъ и десятокъ папиросъ, завернутыхъ въ оборванный кусокъ газетнаго листка, на оголовкѣ котораго въ глаза исправника тотчасъ метнулся день его выхода: 3 апрѣля 1879 года.
Онъ быстро и зорко взглянулъ въ лицо "письмоводителю". "Что взялъ!" прочелъ онъ какъ-то инстинктивно на этомъ лицѣ.
Исправникъ тутъ же опустилъ глаза на высокіе, забрызганные грязью сапоги "Волка".
— Я попросилъ бы васъ разуться, сказалъ онъ.
Всклокоченная голова Бобруйскаго вскинулась вверхъ неудержимымъ движеніемъ:
— Это вамъ на что же?
— Я васъ попрошу исполнить мое требованіе, медленно, но съ неотразимою настойчивостью произнесъ тотъ.
