Троженковъ слушалъ, видимо смущенный и растерянный, устремивъ на говорившаго какъ бы вдругъ совершенно потухшіе глаза.
— Что, братъ, штука скверная, проговорилъ его пріятель съ какою-то смѣсью ироніи и сожалѣнія, косясь на него въ свою очередь:- говорилъ я тебѣ, не сдобровать… А я, поспѣшилъ онъ вдругъ прибавить, — такъ это напередъ и знай, коли потянутъ меня въ допросу, все покажу, какъ было, что онъ у тебя съ нами ужиналъ и собиралъ пожертвованія на "преслѣдуемую правительствомъ учащуюся молодежь", и что я одинъ на это денегъ не хотѣлъ дать, потому я приверженецъ порядка, законности и прочаго…
— Ну, это брешешь, отвѣтилъ нежданно Троженковъ, подымая голову и какъ бы совершенно уже совладавъ со своимъ первымъ впечатлѣніемъ, — не покажешь, потому что деньги давалъ и твой графъ петербургскій, а онъ у тебя теперь первый козырь въ игрѣ.
Московскій "браво" расхохотался теперь уже во весь ротъ.
— Не напугаешь вѣдь тебя, старую лису, всякую штуку знаешь… А все же дѣло скверное и для тебя, какъ я понимаю, заговорилъ онъ опять серьознымъ тономъ: — если станутъ выслѣживать и доберутся, что онъ у тебя тутъ былъ… Самъ онъ конечно не покажетъ, люди эти не выдаютъ своихъ.
— Да ты съ чего-жь взялъ, что я ему "свой"? воскликнулъ съ какимъ-то даже не совсѣмъ лицемѣрнымъ негодованіемъ Степанъ Акимовичъ:- видѣлъ я его тутъ, какъ и ты, въ первый разъ отъ роду; отъявился онъ во мнѣ съ карточкой одного знакомаго…
Онъ опять задумался:
— Треба дѣло сіе справить, пробормоталъ онъ и, поднявъ глаза на Свищова:- въ Москву треба сейчасъ ѣхать, пояснилъ онъ.
— Эй, Ѳедька!
Выбѣжавшему на этотъ зовъ малому онъ приказалъ уложить ему въ сакъ перемѣну бѣлья, гребешокъ и щетку и ждать его домой въ завтраму вечеромъ.
— Ну, заявилъ ему московскій "браво", когда они остались опять на крыльцѣ,- а я, такъ и знай, раньше въ тебѣ не буду, какъ когда все это ты "справишь", не то, пожалуй, еще попадешься съ тобою, а у меня, братъ, кожа одна, не купленая, такъ я ее беречь долженъ.
— И береги, и береги себѣ ее, и ничего отъ тебя я и не прошу; тилипайся [86] соби, якъ знаешь, язвительно засмѣялся на это Хохолъ, — ловкій ты, ловкій самъ какъ лисъ и шельма прожженая.
— Не даромъ я, братъ, хохоталъ на это въ свою очередь тотъ, — всѣ части свѣта произошелъ, людей насквозь видѣть научился.
Пріятели затѣмъ, покивавъ другъ другу самымъ дружелюбнымъ образомъ, сѣли каждый въ свой экипажъ и покатили одинъ вслѣдъ за другимъ въ ворота, за которыми разъѣхались одинъ вправо, другой влѣво.
---
Дорога была гладкая, лошади добрыя, и Степанъ Акимовичъ успѣлъ прибыть въ городъ за цѣлый часъ до отхода поѣзда въ Москву. Онъ за это время повидался со сторожемъ Ефремомъ, шустрымъ и пронырливымъ малымъ, знавшимъ всегда и все, что происходило въ маленькомъ городкѣ, и отъ котораго за "цѣлковый рупь" можно было все провѣдать, и съ секретаремъ мироваго съѣзда, желчнымъ господиномъ изъ бывшихъ учителей уѣзднаго училища, ненавидѣвшимъ "по принципу", какъ выражался онъ, администрацію, — и убѣдился изъ ихъ сообщеній (секретарь жилъ прямо насупротивъ квартиры исправника и видѣлъ привезеннаго имъ вчера арестанта), что "забранный" во Всесвятскомъ былъ дѣйствительно, какъ говорилъ Свищовъ, не кто иной, какъ явившееся въ нему съ карточкой Мурзина лицо, назвавшееся ему технологомъ Бобруйскимъ.
Въ одиннадцатомъ часу вечера поѣздъ привезъ его въ Москву. Онъ взялъ извощика и велѣлъ везти себя въ Старую Конюшенную.
Не доѣзжая шаговъ на двадцать до дома, гдѣ жилъ-тотъ, въ кому онъ ѣхалъ, Троженковъ отпустилъ извощика, далъ ему проѣхать далѣе и исчезнуть въ ночной тмѣ, а самъ неспѣшнымъ и осторожнымъ шагомъ дошелъ до этого дома и дернулъ такимъ же неторопливымъ движеніемъ за пуговку звонка, блестѣвшаго мѣднымъ ободкомъ при свѣтѣ уличнаго фонаря.
Дверь полуотворилась и въ ней показалась рослая фигура парня въ сибиркѣ, служившаго въ домѣ привратникомъ.
— Къ кому вамъ-съ? какъ бы недовѣрчиво оглянувъ быстрымъ взглядомъ прибывшаго, спросилъ онъ.
— Желалъ бы видѣть Степана Михайловича Мурзина, отвѣтилъ тотъ скороговоркой:- дома онъ?
Парень отвѣтилъ не сейчасъ:
— Дома-съ… Только они въ этотъ часъ не принимаютъ, потому заняты…
— Меня онъ приметъ, я знаю, живо возразилъ Троженковъ.
— А какъ о васъ сказать? спросилъ, подумавъ, тотъ.
Степанъ Акимовичъ подумалъ въ свою очередь. Онъ почиталъ "излишнимъ" называть себя этому "подозрительному" привратнику…
— Погоди, вотъ сейчасъ.
Блестящая мысль осѣнила его. Онъ вытащилъ изъ кармана бумажникъ, а изъ бумажника сохранявшуюся тамъ карточку самого Мурзина, съ которою явился къ нему арестованный во Всесвятскомъ, быстро надписалъ на ней карандашемъ "отъ Бобруйскаго" и передалъ ее парню.
— Снесите ему сейчасъ.
Тотъ молча пропустилъ его въ сѣни, заперъ за собою и за нимъ входную дверь и, указавъ ему рукой на ясеневый плетеный диванъ, приставленный къ одному изъ боковъ подымавшейся вверхъ широкой лѣстницы, — посидите, молъ, дома, — неспѣшно поднялся самъ во второй этажъ.
"Какъ до министра какого, сразу не допустятъ", язвительно говорилъ себѣ Степанъ Акимовичъ въ ожиданіи его возвращенія.
