Дѣйствительно, прошло минутъ десять, пока послышались ему опять шаги на лѣстницѣ и голосъ привратника, звавшаго его сверху:
— Пожалуйте, просятъ.
Невзрачнаго вида пожилая женщина, съ недобрымъ взглядомъ и подтянутыми къ низу углами рта, приняла отъ него пальто въ передней и молча кивнула подбородкомъ на дверь первой комнаты, служившей гостиною, неосвѣщенной, или, вѣрнѣе, освѣщенной только свѣтомъ, исходившимъ изъ сосѣдняго съ нею кабинета хозяина. Троженковъ вошелъ, направляясь на этотъ свѣтъ.
Но въ это время вышелъ къ нему изъ кабинета самъ хозяинъ, держа свѣчу надъ головой:
— А, это вы… Я никакъ не могъ понять… Что-жь это вы прямо себя не назвали?
— Да у васъ тутъ швейцаръ такимъ лютымъ глядитъ, будто на мазурика какого, пускать даже не хотѣлъ. Можетъ, подумалъ я себѣ, вы чего опасаетесь, такъ я для вѣрности вашу же карточку послалъ.
Мурзинъ сожмурился съ видимымъ неудовольствіемъ:
— Опасаться мнѣ нечего, пропустилъ онъ сквозь зубы. — А къ чему вы это приписали "отъ Бобруйскаго"? быстро спросилъ онъ тутъ же.
— А оттого написалъ, что пріѣхалъ нарочно изъ села поговорить объ этомъ съ вами.
Тотъ внимательно глянулъ на него своими холодными, блѣдно-голубыми глазами и, указавъ ему на кабинетъ:
— Войдите пожалуйста, медленно выговорилъ онъ.
Онъ пропустилъ его впередъ и, затворивъ за собою дверь, спустилъ обѣ половинки висѣвшихъ надъ нею занавѣсей.
Гость усѣлся, по его нѣмому приглашенію, въ креслѣ, стоявшемъ близъ письменнаго стола, покрытаго всякимъ печатнымъ и рукописнымъ матеріаломъ. Самъ хозяинъ опустился въ свое рабочее кресло съ деревяннымъ сидѣньемъ и спинкой и, наклонясь быстрымъ движеніемъ къ гостю, спросилъ полушопотомъ:
— Гдѣ онъ теперь, во-первыхъ?
— Въ острогѣ сидитъ, быстро прошепталъ тотъ въ свою очередь.
— Во… Бобруйскій? тутъ же поправился спрашивавшій, и его какъ бы застывшіе обычно глаза мгновенно блеснули, и широко раскрылись. — Давно?
— Вчера взяли.
— Гдѣ, какъ случилось? спрашивалъ Мурзинъ, проводя себѣ рукой по лицу съ видимымъ намѣреніемъ не дать замѣтить охватившаго его волненія:- говорите!
— Что самъ знаю, то и вамъ передамъ, отвѣтилъ, поводя плечами, Степанъ Акимовичъ, стараясь тоже казаться совершенно спокойнымъ, между тѣмъ какъ глаза его тревожно допрашивали лицо собесѣдника, стараясь угадать по выраженію его, насколько дѣйствительно грозилъ имъ обоимъ опасностью арестъ "этого человѣка".
Мурзинъ внимательно выслушалъ его разсказъ. Онъ только слегка поморщился опять, когда Степанъ Акимовичъ счелъ нужнымъ повиниться ему въ томъ, что произнесъ его имя при представленіи Бобруйскаго своимъ гостямъ — "для авторитета", объяснялъ онъ, "потому безъ того, съ какой стороны было мнѣ рекомендовать сего неизвѣстнаго", — но не обратилъ видимо на это особаго вниманія, весь поглощенный важностью самаго факта.
— Онъ арестованъ незаконно! воскликнулъ Мурзинъ, когда Троженковъ кончилъ: — исправникъ не въ правѣ былъ motu proprio взять его безъ предварительнаго соглашенія съ судебнымъ слѣдователемъ… и въ данномъ случаѣ съ уѣзднымъ жандармскимъ начальникомъ, присовокупилъ онъ съ брезгливою гримасой, — такъ какъ предполагается тутъ, разумѣется, политическое, а не какое-либо иное злое дѣяніе. Онъ можетъ быть тотчасъ же освобожденъ на основаніи этого прокурорскимъ надзоромъ.
— И я то самое въ головѣ держалъ, закивалъ одобрительно Степанъ Акимовичъ: — колибъ умница нашъ, Семенъ Семеновичъ Тарахъ-Таращанскій, товарищъ прокурора, былъ сейчасъ въ городѣ, я-бъ и къ вамъ сюда не пріѣхалъ, потому онъ сего небога сейчасъ выпустилъ бы; я знаю… онъ ихъ всѣхъ, бисовыхъ дѣтей, становыхъ да исправниковъ якъ чортъ ладону не терпитъ.
— Онъ теперь въ Москвѣ и въ эту минуту даже винтитъ въ клубѣ, сказалъ Мурзинъ, подымая глаза на стоявшіе у него на столѣ часы: — можно было бы сейчасъ его повидать, промолвилъ онъ, какъ бы соображая.
— Доброе дѣло! закивалъ опять Троженковъ, примолкъ на мигъ, а затѣмъ:
— Время только теперича очень скверное, вздохнулъ онъ вдругъ, — самое жандармское; можетъ, онъ и не рѣшится теперь, а?
И маленькіе глаза его такъ и впились въ лицо собесѣдника.
Та же мысль очевидно копошилась въ это время и въ мозгу Мурзина. Онъ весь какъ бы ушелъ въ себя; острые бѣлые зубы его нервно покусывали поджавшіяся губы, недвижные зрачки не отрывались отъ тѣхъ же часовъ, на которые устремились они за минуту предъ тѣмъ.
Такъ прошло еще нѣсколько мгновеній.
— А дать его увезти въ Петербургъ нельзя… Нельзя, повторилъ онъ какъ-то странно вѣско.
— Нельзя? повторилъ за нимъ вопросительно и гость, впиваясь въ него опять глазами.
— Нѣтъ… Человѣкъ нужный, отвѣтилъ тотъ какъ бы про себя, все такъ же не отводя глазъ отъ часовъ.
Троженковъ пододвинулся къ нему съ кресломъ на самое близкое разстояніе и выговорилъ таинственно:
— Изъ главныхъ онъ, а?
Мурзинъ, словно пробужденный внезапно ото сна, встряхнулъ головой и обернулъ ее въ сторону гостя:
— Что это вы спрашиваете?… И кто-жь его знаетъ: главный онъ, или не главный?… И на что онъ главный? Пустой это разговоръ только, извините! уронилъ онъ досадливо и пожалъ плечами.
