— Такъ вы-жь сами говорите, возразилъ нѣсколько обиженно Троженковъ, — что нельзя его дать на съѣденіе жандармамъ.
— Ну да, говорю; грѣшно давать губить людей способныхъ, преданныхъ дѣлу, на которыхъ партія прогресса можетъ возлагать твердыя надежды и…
Онъ вдругъ разомъ оборвалъ и закусилъ губу.
— А онъ же погибнетъ, когда Тарахъ не выпуститъ его сейчасъ изъ острога, ядовито выговорилъ Степанъ Акимовичъ.
Мурзинъ обернулся на него теперь уже всѣмъ тѣломъ и проговорилъ, словно отчеканивая:
— А въ такомъ случаѣ придется вѣроятно его оттуда вызволить.
Троженковъ какъ-то невольно откинулся на спинку своего кресла.
— Кто-жь это его "вызволять" будетъ? машинально выговорилъ онъ.
— Не знаю… Вамъ, можетъ быть, поручатъ.
— Мнѣ? А не дай Боже! привскочилъ онъ даже на своемъ мѣстѣ.
— Вы были бы не одни, конечно, еслибъ это потребовалось, тѣмъ же медлительно вѣскимъ тономъ молвилъ на это Мурзинъ, — но содѣйствіе ваше, какъ человѣка, хорошо знакомаго съ мѣстностью и имѣющаго тамъ нужныя отношенія, признаютъ, можетъ быть, необходимымъ.
Степанъ Акимовичъ и руками замахалъ:
— А ну ихъ всѣхъ!
— Не захотите, протянулъ Мурзинъ, — такъ такъ и скажете; ваше дѣло… Разумѣется, примолвилъ онъ затѣмъ такимъ тономъ, отъ котораго у Троженкова пробѣжала мгновенно дрожь по спинѣ,- принимая уже на себя и всю отвѣтственность за тѣ послѣдствія, которыя можетъ повлечь вашъ отказъ.
"Зарѣжутъ, отравятъ, сѣрною кислотой обольютъ!" проносилось въ перепуганномъ мозгу Степана Акимовича…
— Подумайте, залепеталъ онъ, — какъ же это я… никогда еще такой активной роли не приходилось мнѣ играть…
— Потому что до сихъ поръ не имѣлось въ васъ нужды. Но никто, принадлежащій къ извѣстному… лагерю, выговорилъ, какъ бы затруднившись на мигъ найти подлежащее выраженіе; Мурзинъ, — никто не въ правѣ отказать въ личномъ своемъ содѣйствіи, когда этого требуютъ общія цѣли.
— Общія цѣли, повторилъ, заикаясь отъ волненія, Троженковъ:- я, конечно, сочувствовалъ всегда, и не отказывалъ… У Герцена еще корреспондентомъ былъ, не страшился никого…
Собесѣдникъ его усмѣхнулся пренебрежительною улыбкой:
— Ну, дѣло-то теперь посерьезнѣе выходитъ, чѣмъ въ розовую эпоху Герцена. Вѣдь вы идилліи съ нимъ разводили въ тѣ дни; это младенческое состояніе мысли давно пережито русскимъ… освободительнымъ движеніемъ, договорилъ онъ, опять пріостановившись на мигъ на выборѣ соотвѣтствующаго прилагательнаго.
— Я до вашихъ тайнъ никогда допущенъ не былъ, не знаю; отозвался на это Степанъ Акимовичъ.
Мурзинъ поглядѣлъ на него недовольнымъ взглядомъ, точно такъ же, какъ нѣсколько часовъ тому назадъ глядѣлъ самъ Степанъ Акимовичъ на пріятеля своего Свищова, когда тотъ назвалъ Бобруйскаго ему "своимъ", и отвѣтилъ ему почти такими же словами:
— Отчего же до моихъ, и какія такія тайны вы предполагаете? Я, какъ и всѣ сочувствующіе идеѣ прогрессивнаго движенія, служу ей и борцамъ за нее, насколько позволяетъ мнѣ это мое общественное, не только легальное, но и служебное положеніе, подчеркнулъ онъ, — а про тѣ какія-то особенныя "тайны", на которыя вы почему-то намекаете, я ничего не знаю.
— Такъ все-жь больше, чѣмъ я, знаете, уже съ нѣкоторою ядовитостью возразилъ Троженковъ.
Тотъ чуть-чуть усмѣхнулся опять.
— Немногимъ, можетъ быть, больше. Ступеней много на этой лѣстницѣ, до верху не добраться, вырвалось у него какъ бы невольно.
Но Степанъ Акимовичъ чутьемъ почуялъ, что загадочность этихъ словъ была намѣренна и имѣла въ виду произвести на него наибольшее впечатлѣніе, а вмѣстѣ съ тѣмъ что это впечатлѣніе и произведено на него дѣйствительно, и что его тутъ же объялъ опять какой-то неотразимый терроръ этой незримой, но безконечно вверхъ тянущейся "лѣстницы", съ одной изъ "ступеней" которой, можетъ быть, ему изрѣчена гибель за ослушаніе… "Убьютъ, какъ пить дадутъ", пронеслось у него опять въ мысли…
— Такъ вотъ что-съ, заговорилъ послѣ нѣкотораго молчанія Мурзинъ:- не придумаетъ-ли онъ самъ средства уйти… Человѣкъ онъ находчивый, прибавилъ Мурзинъ, которому, очевидно для Степана Акимовича, былъ хорошо извѣстенъ "человѣкъ", со своей стороны говорившій ему, Троженкову, что онъ Мурзина "никогда не видалъ".
— А кто-жь его знаетъ, можетъ, и придумаетъ, я про то ничего не могу сказать.
— А передать ему туда записку можете?
— Передать…
— Ну да, уже нетерпѣливо проговорилъ Мурзинъ:- и въ центральныхъ тюрьмахъ съ ихъ инквизиторскимъ надзоромъ находятъ средство, а не то что въ какомъ-нибудь первобытномъ уѣздномъ острогѣ… И не такую даже простую вещь, записку, а всякій инструментъ, нужный для данной цѣли, отчеканилъ онъ въ заключеніе.
Степанъ Акимовичъ громко вздохнулъ:
— Постараюсь.
— Нѣтъ, ужь вы пожалуйста такъ не говорите, — это должно быть сдѣлано.
И отъ "грознаго, какъ блекъ кинжала", показалось Троженкову, звука этихъ словъ пробѣжала у него опять дрожь по спинѣ.
— Хорошо, исполню, промолвилъ онъ чуть слышно.
Хозяинъ поднялся со своего мѣста.
