Она какъ бы смутилась на мигъ, но, тотчасъ же преодолѣвъ себя, отвѣтила твердымъ голосомъ:
— Онъ доставилъ мнѣ письмо отъ брата.
— Отъ сосланнаго?
— Отъ эмигранта: онъ успѣлъ бѣжать за границу.
— Въ Женеву?
— Нѣтъ, онъ въ Италіи… на мѣстѣ.
И голосъ Лариной замѣтно дрогнулъ.
— Чѣмъ же онъ тамъ занимается?
— Онъ учитель у одного мальчика, сына одной знакомой мнѣ русской дамы…
Борисъ Васильевичъ какъ то безсознательно покачалъ головой.
— Удивительно!… Вы меня извините, молодая особа, поспѣшилъ онъ сказать тутъ же, — но умѣютъ же вѣчно русскія даны выискивать именно такихъ наставниковъ для своихъ дѣтей!
— Не извиняйтесь, Борисъ Васильевичъ, вскликнула она болѣзненно, — меня не мало мучитъ эта мысль! Я ее знаю, эту даму, служила у нея подъ начальствомъ въ госпиталѣ за Дунаемъ; ее зовутъ графиня Елена Александровна Драхенбергъ. Вы ее, можетъ быть, также знаете?
— Графиня Драхенбергъ? Конечно знаю и постоянно встрѣчался съ нею въ прошломъ году за границей… Да я, должно быть, и вашего брата въ такомъ случаѣ видѣлъ, вспомнилось мгновенно Троекурову: — на площади св. Марка, однажды вечеромъ, въ тотъ самый день, когда получено тамъ было извѣстіе о смерти Мезенцова, сидѣлъ за нею одинъ бѣлокурый, красивой наружности молодой человѣкъ…
— Это былъ онъ, навѣрное, Володя, братъ мой.
— И онъ еще тутъ затѣялъ съ пріятелемъ моимъ Пужбольскимъ разсужденіе о томъ, что правительство въ Россіи не въ силахъ справиться съ революціоннымъ движеніемъ. А эта барыня видимо сочувствовала ему, одобрительно кивала и вскрикивала "браво"! Но, усмѣхнулся Борисъ Васильевичъ, — мнѣ приходится еще разъ просить у васъ извиненія: мнѣ представилось въ то время, что этотъ красивый ораторъ состоялъ при ней далеко не на скромномъ положеніи учителя ея сына.
Болѣзненное чувство сказалось еще разъ на лицѣ Лариной. Она нервно провела по немъ рукой:
— Ахъ, не говорите!… Я не могу этого не сознавать, и это гложетъ меня. Я ему писала именно въ виду этого… Мой beau frère, онъ истинно добрый человѣкъ, хотѣлъ было его устроить тамъ по моей просьбѣ, найти ему мѣсто по торговлѣ… Но онъ не хочетъ принять, онъ пишетъ мнѣ, что ушелъ изъ Россіи не для того, чтобы набивать себѣ карманы, а чтобы служить все тому же своему дѣлу…
— И весьма вѣроятно, служитъ ему дѣйствительно, промолвилъ раздумчиво Борисъ Васильевичъ: — эта его рыжая барыня очень богата, а революціи нужны деньги… Такъ вотъ это самое письмо съ отказомъ вашего брата, обратился онъ снова къ первоначальному предмету ихъ разговора, — и приходилъ къ вамъ въ Юрьево передать этотъ Бобруйскій… Бобруйскій, само собою, не его настоящая фамилія.
— Нѣтъ! вѣско произнесла Ларина.
— А настоящую вы знаете?
— Знаю, по крайней мѣрѣ, прозвище, подъ которымъ онъ извѣстенъ былъ брату Володѣ, когда въ Москвѣ — Володя тогда вольнослушателемъ въ университетъ ходилъ, — онъ бывалъ у него, и я его видѣла тогда, разговаривала даже съ нимъ… Я вѣдь тогда тоже, Борисъ Васильевичъ, мечтала о переустройствѣ общественнаго зданія, договорила Настасья Дмитріевна съ какою-то полувиноватою, полусмущенною улыбкой.
Что-то милое, чистосердечное и просящее сказывалось при этомъ въ ея большихъ коричневыхъ глазахъ, и слабый румянецъ заигралъ при этомъ на ея желтовато-блѣдномъ, задумчивомъ лицѣ.
Троекуровъ сочувственно взглянулъ на нее и усмѣхнулся опять:
— И это прозвище?… спросилъ онъ.
Она остановилась на ходу, поднесла руку къ глазамъ.
— Позвольте мнѣ не называть его, Борисъ Васильевичъ… Я боюсь, объяснила она прямо.
— Чего это? воскликнулъ онъ, сдвигая брови.
— Онъ мнѣ прямо пригрозилъ, что малѣйшая нескромность моя выместится на братѣ, на Володѣ.
— Они на это дѣйствительно способны, сказалъ на это, подумавъ, Борисъ Васильевичъ, — но я спросилъ васъ не съ цѣлью передать его имя слѣдователю.
— Лучше въ такомъ случаѣ, чтобъ оно осталось для васъ неизвѣстнымъ, поспѣшно возразила Ларина: — если онъ окажется, можетъ быть, очень важный преступникъ, вы не будете, по крайней мѣрѣ, мучительно колебаться между желаніемъ помочь розыскамъ, открывъ его имя, и боязнью довести этимъ до отчаянія страхъ мой за брата… О, если бы не этотъ страхъ! вскликнула она въ неудержимомъ порывѣ, съ загорѣвшимся мгновенно пламенемъ во взглядѣ,- съ какимъ блаженствомъ предала бы я… да, предала этого преступнаго человѣка, погубившаго моего несчастнаго Володю!
Борисъ Васильевичъ повелъ одобрительно головой.
— Мысль ваша основательна, и на этомъ мы покончимъ нашъ разговоръ.
Они доходили до ея павильйона. Онъ пожалъ ей руку.
— А знаете, судя по тому, какъ выразилось у васъ въ звукѣ голоса и въ выраженіи чертъ негодованіе на этого негодяя, вы должны быть дѣйствительно очень хороши въ роли Маріи Стюартъ.
Она вся заалѣла даже отъ удовольствія:
— Надѣюсь, что какъ-нибудь зимой въ Москвѣ вы меня увидите; я была бы такъ счастлива, Борисъ Васильевичъ!
---
