Гриша неопредѣленно мотнулъ своею бѣлокурою головой… Онъ былъ золъ донельзя, золъ прежде всего на себя. "И съ чего онъ это смутился, растерялся такъ глупо при видѣ ея? Что она теперь ему"?… И онъ мгновенно, смѣло вскинулъ и остановилъ на ней глаза. "Прямо съ модной картинки соскочила, такая же бездушная и красивая, какъ она, какъ размалеванная бумага", иронически поторопился прибавить онъ мысленно… Нѣтъ, она для него "ничто", ничто теперь, онъ глядитъ на нее теперь спокойно, "невозмутимо спокойно, сердце не колыхнется", и какая-то побѣдная улыбка заиграла у него на губахъ. Онъ былъ уже доволенъ собою…
— Вы изъ Угловъ, Гриша? спрашивала его между тѣмъ Александра Павловна, съ тайною тревогой слѣдя за нимъ взглядомъ.
— Да, отвѣтилъ онъ, взирая на нее въ свою очередь какими-то счастливыми глазами, — возился тамъ три дня съ наймомъ рабочихъ на косовицу, насилу вырвался… А гдѣ же Марья Борисовна? спросилъ онъ, оглядываясь и какъ-бы подчеркивая имя дѣвушки съ особою старательностью.
— Не знаю, говорятъ — въ саду… Она вѣрно не знаетъ, что у насъ… любезные гости… Вы бы ее сыскали и привели, Гриша…
Онъ вскочилъ съ мѣста:
— Сейчасъ!..
И побѣжалъ въ садъ.
— Марья Борисовна! крикнулъ онъ въ большой аллеѣ, оглядываясь во всѣ стороны.
— Ау! раздалось въ отвѣтъ не издалека, и сквозь вѣтви мелькнуло голубенькое кисейное платье, летѣвшее къ нему по газону черезъ лужайку.
— Вы вернулись… когда… сейчасъ? спрашивала его Маша, протягивая ему обѣ руки и внимательно заглядывая ему въ глаза.
— Сейчасъ, да, — онъ торопливо, нѣжно, не выпуская этихъ рукъ изъ своихъ, цѣловалъ ихъ поперемѣнно одну за другою:- а у васъ гости; вы не знали?
— Нѣтъ, напротивъ, знала и нарочно не пошла.
Она продолжала все такъ же глядѣть на него вопросительнымъ взглядомъ… Но онъ улыбался такъ "ясно", такъ "искренно"! Все лицо ея освѣтилось:
— Я такъ рада, Гриша, что вы вернулись!..
— Maman васъ требуетъ туда, послала меня за вами, говорилъ онъ.
— "Послала"… И вы сейчасъ и побѣжали?
— Сейчасъ, какъ видите.
— А если бы не послала, сами бы не вздумали?… Вы тамъ долго безъ меня сидѣли?
Онъ весело, юношески расхохотался:
— Дѣвка косы не успѣла бы расплести, какъ говорятъ крестьяне.
— То-то! И она съ комическою строгостью погрозила ему пальцемъ:- Безъ меня не смѣть!
— Такъ пойдемте вмѣстѣ, васъ ждутъ.
— Да не хочу я, топнула она ногой, — не хочу, понимаете, видѣть эту женщину!
— А какая она разодѣтая, изящная, поддразнивалъ ее молодой человѣкъ:- вотъ вы также изъ Парижа что туалетовъ, я думаю, себѣ навезли, а противъ нея, нѣтъ, вамъ далеко!
— А вамъ туалеты нужны, тряпки! вскрикнула она полусердито, полусмѣясь:- вы духовную красоту цѣнить не умѣете? протянула она съ самымъ забавнымъ эмфазомъ.
— Стремлюсь къ ней всею душой, да не нахожу, продолжалъ онъ блаженно подтрунивать:- какая же у васъ "духовная красота". когда вы родной матери приказанія не хотите исполнять?
— Ну такъ пойдемте-жь! вспорхнула она сразу, какъ птица съ вѣтки, и понеслась бѣгомъ въ дому.
Онъ поспѣшилъ за нею.
Добѣжавъ до террасы, она мигомъ остановилась, обернулась въ нему и, усиленно переводя дыханіе:
— Смотрите же! многозначительно проговорила она и, медленно поднявшись по ступенькамъ, вошла, спокойная и сдержанная, en grande demoiselle, въ отворенныя на обѣ половинки двери гостиной.
Антонину Дмитріевну даже кольнуло будто что-то при видѣ этой свѣжей, какъ весенній цвѣтъ, дѣвичьей красоты. "Она еще похорошѣла съ-за границы", подумалось ей.
— Je suis heureuse de vous revoir, mademoiselle Marie, выговорила она, любезно вмѣстѣ съ тѣмъ протягивая ей руку, и, обернувшись къ ея матери, произнесла тѣмъ шопотомъ, которымъ говорятъ въ сторону на сценѣ:
— Plus charmante que jamais!…
Маша, не отвѣчая, опустила глаза и, будто не замѣчая или не смѣя взять эту протянувшуюся къ ней руку, присѣла предъ гостьей церемоннѣйшимъ, низкимъ реверансомъ и опустилась, все такъ же не отрывая глазъ отъ полу, на самый кончикъ стула, стоявшаго подлѣ Настасьи Дмитріевны Лариной.
И та, и мать оглянулись на нее съ изумленіемъ: Маша теперь очевидно нарочно изображала изъ себя пугливую и глупенькую пансіонерку, не знающую, куда дѣть руки, ноги въ присутствіи "чужихъ".
Сусальцева чуть-чуть прищурилась на нее, потомъ на Гришу, на лицѣ котораго прочла тотчасъ же какое-то необычное ему "праздничное" оживленіе, и слегка прикусила нижнюю губу своими острыми бѣлыми зубами. "Все это" ей очень не нравилось.
Она повела усталымъ взглядомъ на мужа: довольно, молъ, сидѣли.
Онъ послушно поднялся съ мѣста. Поднялся за нимъ и хозяинъ.
Александра Павловна подумала: "Слѣдовало бы, кажется, изъ учтивости удержать, просить остаться", но вслѣдъ затѣмъ разсудила, что "такъ, должно быть, теперь принято и въ деревнѣ пріѣзжать съ визитомъ на четверть часа", — и не удерживала.
Стали прощаться.
— Родители ваши, обратилась еще разъ къ Машѣ на томъ же французскомъ языкѣ Антонина Дмитріевна, — обѣщали пріѣхать къ намъ обѣдать на будущей недѣлѣ. Надѣюсь, что и вы сдѣлаете намъ это удовольствіе?'
Маша отвѣтила новымъ церемоннымъ реверансомъ:
— Pardon, madame, но меня еще никуда не возятъ въ свѣтъ.
