— Тѣмъ хуже-съ, возразилъ язвительно его собесѣдникъ:- этой кастѣ людей, подобаетъ по существу самаго дѣла быть дураками, а какъ если выродится ненарокомъ какой-либо изъ нихъ неглупымъ, такъ совсѣмъ выходитъ дѣло дрянь.
Аполлонъ Савельевичъ чуть-чуть насмѣшливо прищурился на него:
— Не любите вы ату "касту"…
— Не люблю-съ, злобно отрѣзалъ Тарахъ:- я демократъ-съ и горжусь этимъ.
Губернаторъ поспѣшилъ успокоить его:
— Въ нашъ вѣкъ, конечно… я совершенно понимаю васъ… Такъ что-жь этотъ генералъ Троекуровъ?
— Поступилъ къ нему въ контору письмоводителёмъ не кончившій курса студентъ Технологическаго Института, Бобруйскій нѣкто… Студентъ, само собою, какъ есть, не преображенецъ или кавалергардъ какой-нибудь, воспитанный на "преданности": идеи молодыя, свѣжія… Отецъ прасолъ, мужикъ, ненависть въ "барамъ" съ молокомъ матери впиталъ… Такъ вѣдь этакихъ теперь сотни тысячъ, все молодое поколѣніе, можно сказать…
Аполлонъ Савельевичъ пустилъ струйку дыма вверхъ и еще разъ одобрительно качнулъ головой.
— А генералу это претитъ? усмѣхнулся онъ.
— Не любятъ-съ эти господа, не любятъ-съ, громко хихикнулъ и товарищъ прокурора и продолжалъ:- Пошелъ онъ какъ-то вечеромъ отъ скуки погулять по деревнѣ, присѣлъ у избы въ крестьянамъ; разговоръ пошелъ. Затолковали объ этомъ глупомъ покушеніи 2 апрѣля: кому, молъ, нужно Царя Батюшку извести. Извѣстно кому — у народа это изъ головы не выбьешь — господамъ, въ отместку за лишеніе ихъ крѣпостныхъ правъ надъ народомъ. А ты, молъ, что думаешь? спрашиваютъ письмоводителя. Ну, а у того, понятно, прирожденная злоба заговорила: "И я, говоритъ, слышалъ тоже, что господа"…
— Позвольте однако, перебилъ губернаторъ, — вѣдь это ложь, и онъ очень хорошо долженъ былъ знать, что ложь. Какой же этотъ Соловьевъ "господинъ"! Сынъ придворнаго служителя, во всѣхъ газетахъ напечатано.
— Я его съ этой стороны и не защищаю. Съ прирожденной злости, говорю, сказалъ… Такъ вѣдь въ этомъ и дѣло-съ, чтобъ отличать степени и оттѣнки преступнаго дѣянія. Ну, замѣчаніе можно было сдѣлать, выговоръ, отказалъ бы, наконецъ, отъ должности, — это понятно. Нѣтъ-съ, почувствовалъ себя баринъ въ самомъ принципѣ, въ самомъ существѣ своего кастоваго міровоззрѣнія задѣтымъ, потребовалось ему неосмотрительное слово возвести въ государственное преступленіе. Самъ на мѣсто выѣхалъ, барскими ручками своими забралъ раба Божьяго и сдалъ его вашему исправнику, покорному послушнику своему и раболѣпцу. А тотъ его своею властью въ острогъ посадилъ.
— Гм! неопредѣленно промычалъ на это губернаторъ, раздумчиво сдвигая брови.
— И совершенно незаконно-съ, замѣтьте, вскликнулъ Тарахъ:- лицъ, заподозрѣваемыхъ въ участіи въ политическомъ преступленіи, полиція имѣетъ право задерживать лишь съ обоюднаго соглашенія жандармскаго начальства и судебнаго слѣдователя. Въ данномъ случаѣ исправникъ вашъ арестовалъ это лицо по первому донесенію какого-то деревенскаго сотскаго и просьбѣ этого здѣшняго ландлорда, съ собственной иниціативы, не истребовавъ на то разрѣшенія подлежащихъ властей. Онъ извиняется тѣмъ, что въ эту минуту ни одного изъ нихъ не было въ городѣ, но что на слѣдующій же день онѣ были имъ объ этомъ извѣщены и со своей стороны не протестовали противъ его распоряженія. Но во всякомъ случаѣ арестъ по буквѣ закона не имѣлъ надлежащаго основанія… и я могъ бы, въ сущности, сейчасъ же отпустить этого несчастнаго…
Онъ не договорилъ и досадливымъ движеніемъ скинулъ пальцемъ pince-nez cо своей пуговки…
— И прекрасно бы сдѣлали, — я-бъ ужь конечно не протестовалъ со своей стороны, засмѣялся губернскій сановникъ, спрашивая себя мысленно въ то же время, имѣлъ-ли бы онъ въ этомъ случаѣ самое право протестовать.
— Да-съ, вамъ легко говорить, возразилъ раздраженно товарищъ прокурора, — а не угодно-ли вамъ въ нашу кожу влѣзть, ваше превосходительство, когда въ настоящую пору судебное вѣдомство служитъ козломъ отпущенія за всѣ безобразія русской жизни и всѣ промахи, произволы и стѣсненія этой жизни нашимъ убогимъ правительствомъ. Отпусти я теперь этого неосторожнаго болтуна, вся-то вина котораго состоитъ въ сущности въ томъ, что онъ не сходится понятіями съ аристократическимъ оптимизмомъ генераловъ Троекуровыхъ, такъ одна ужь эта московская печать подыметъ такой гвалтъ… Вотъ гдѣ она у насъ сидитъ, эта печать! хрипнулъ онъ, проводя себѣ пальцемъ по горлу.
— Злая сила, дѣйствительно! подтвердилъ многодумно Аполлонъ Савельевичъ.
— Въ настоящую минуту въ особенности, послѣ этого покушенія, надо всѣмъ верхъ взяла, въ трубы и литавры трубитъ и звонитъ, грозитъ и пугаетъ; мы, молъ, предупреждали, мы, молъ, всегда говорили, внѣ насъ, охранителей и сикофантовъ, нѣсть спасенія!
И Тарахъ даже раскашлялся отъ хватавшей его за горло злости.
— Вы понимаете, что при такихъ условіяхъ приходится, стиснувъ зубы, какъ говоритъ Тургеневъ, уступать беззаконно и произволу и поступаться голосомъ совѣсти… Положеніе трагическое, повѣрьте!
Аполлонъ Савельевичъ Савиновъ сочувственно вздохнулъ:
