Опомнилась, остановилась. У ограды Екатерининского сада на участке вдоль Невского проспекта, цепко ухватив Валерия за рукав, буквально поволокла вдоль работ художников, которые выставлялись здесь. Он купил ей портрет забавной маленькой девочки, играющей с собакой, рост которой гораздо превосходил ребёнка. Девочка, изображённая маслом на небольшом полотне, имела невероятную схожесть с Лерой. Конечно, маленькой.
Наконец, заметил, – настроение Леры заметно улучшилось. Определил сразу. По ямочкам на щеках, по искрящему тёплому синему пламени в глазах.
Лера с удивлением узнала, как именуют объекты на площади Островского, все питерцы. Библиотеку – «Публичка», театр – «Александринка», квадригу Аполлона на театре – «Кучер с Александринки». Сколько прозвищ памятнику Екатерине второй и говорить нечего! Самое приличное – «Печатка».
– Смотри, мать, – обратился Валерий, – видишь бронзовых фаворитов вокруг пьедестала?
– Вижу, конечно! Ну и что?
– А то! Питерские острословы рассказывают: эти самые фавориты жестами демонстрируют, якобы, размеры своих достоинств. А вот Державин виновато разводит руками!
Лера заливисто расхохоталась.
– Ну и, слава богу, я рад, что ты окончательно пришла в себя! Кстати! Одна из легенд гласит, – под памятником зарыты несметные богатства! Ещё давно, при закладке памятника одна из дам, сорвала с себя перстень и бросила в котлован. И её примеру, представляешь, последовали другие дамы.
Они обошли памятник.
– Самый несчастный монумент! У него, к тому же, часто пропадают скульптурные детали: бронзовые цепи, ордена, шпаги. Однажды Екатерина была замечена, – продолжал Валерий с улыбкой, – в тельняшке и с бутылкой в руках! Подвыпившие моряки так пошутили!
– Это не есть культурно! – неожиданно воскликнула в ответ, коверкая русскую речь, Лера. Возмутилась: – Дикость! Ни в одной стране этого бы не произошло!
– Да, вот ещё! Как раз то, что сейчас бы объединило все народы и культуры! – Она посмотрела на него. Шутит? – «Катькин садик» – место встречи геев ещё с царских времён!
Она подняла бровь.
– Удивлена?
– Признаться, да!
– Это почему?
– Россия, Валери, всё же суровая страна. Весь мир об этом знает! История страны, нравы! Как могло такое появиться здесь?
– А что нравы? Что удивительного?
– И нравы – тоже. И жизнь. – Вздохнула. – Она здесь настоящая, понимаешь? Без всякого искусственного налёта, внешней шелухи! Без фальши! Здесь даже за большими деньгами не спрячешься! Всё на виду! – потёрла лоб. – Не то, что в Европе или у нас, Штатах! У вас, если людям хорошо, весело, – они смеются! Нет, – молча печалятся.
Лера подняла голову, взглянула на небо, вздохнула: – И всегда грустят! Эта вселенская русская грусть! – Вспомнила слова мэтра Доминика Биноша. – Грустят о том, чего нет, и не было никогда!
Валерий с новым интересом взглянул на неё.
Россия. Ленинград. Середина 70 – х.
Мама оказалась дома. Одна. Открыв дверь, едва бросила взгляд на дочь… Всё поняла.
– Деточка! – крепко обняла. Затем внезапно сделала шаг назад. Жёстко:
– Нагулялась?!
Девушка продолжала стоять у двери, затем прислонилась к стене. Мать ушла вглубь квартиры. Обоняние уловило приторный запах лекарств. Прошло несколько секунд, возможно, минут. Дочь, сутулясь, вошла в комнату. Мама сидела, опустив голову и, сомкнув руки в замок, о чём-то думала. Подняла глаза.
– Сейчас сделаю тебе ванну. Затем расскажешь! Всё до самой крошечной детали!
Снова опустила лицо, глядя в пол, неуверенно спросила:
– Он жив?
В ответ – тишина. Взглянула на дочь. Та отрицательно коротко мотнула головой.
Затем, сидя в ванне и вдыхая аромат густой пены, изо всех сил тёрла кожу жёсткой мочалкой. Напрасно. Чётко осознавала: то, что случилось с ней – не на поверхности, – засело глубоко внутри! Не вынуть! И жизнь слишком рано разделилась на «до» и «после». Странно, – слёз не было.
Очень удивилась, увидев накрытый, со вкусом сервированный стол. Как когда-то давно, в детстве.
– Как ты? – услышала тихий материнский голос.
Кутаясь в махровый розовый халат, пыталась улыбнуться в ответ. Не вышло.
– Лучше! Намного лучше!
Они сели напротив друг друга. Мать подняла тяжёлый взгляд. Уставилась в лицо. Дочь старалась не смотреть ей в глаза. Синий глубокий взгляд, словно колодец или омут, манил и засасывал – спасения не было, – или, правда, или ничего!
– Это у тебя, – мать положила перед ней пару тех самых серёг, – откуда? – Голос смягчился. – Дорогая вещь! Старинная! Побудут у меня! Спрячу!
После ужина, девушка, сгорая от стыда, изредка закусывая губы, сквозь слёзы, наконец, рассказала всё. Мать, в душе жалея дочь, всё же, недоверчиво, почти грубо:
– Это всё? Уверена?
– Не совсем! – засомневалась та. – Домработница! Тётя Света! – Затем, умоляя мать, – она хорошая! Мам! Пожалуйста!
– Раньше думать надо было! – Решительно встала из-за стола. Бросила взгляд на настенные часы. Затем дочь едва разобрала чуть слышное: – Я спасу тебя, чёрт бы тебя побрал! Чего бы мне это не стоило!
Затем уже громче:
