Первым посыпался Ратмир. И в этом была своя злая ирония. Он, самый здоровый и крепкий из нас, ходячая гора мышц и воинской чести, оказался самым лакомым куском для этой невидимой дряни. Мощный организм Ратмира был для «Жатвы» как шведский стол для голодного туриста. Лицо воеводы, и без того не отличавшееся румянцем, сделалось пепельно-серым. Дышал он тяжело, с хрипом, как паровоз на крутом подъеме. Сцепив зубы так, что под кожей заходили желваки, он пытался стоять прямо, но ноги его не держали. С глухим, утробным стоном, который воевода попытался скрыть за кашлем, Ратмир медленно, словно нехотя, опустился на одно колено. Его меч, так и не выпущенный из рук, воткнулся в пол, став последней опорой, последним костылем.
«Фиксирую резкое падение жизненных показателей у объекта „Ратмир“, — бесстрастно доложила Искра, и в ее голосе не было ни капли сочувствия, лишь сухая констатация. — Пульс, давление, мышечный тонус… все летит к чертям. Интересно, это контролируемый процесс или…»
«Или заткнись», — мысленно рявкнул я, не в силах оторвать взгляд от этой картины. Наш главный танк, наша тяжелая артиллерия только что вышла из строя, даже не сделав выстрела.
Арина, видя это, зашипела сквозь зубы, как рассерженная кошка. Сдаваться она не собиралась. Упертая девчонка. Она ударила по этому болоту своей силой. Вокруг нее вспыхнул золотистый свет, не такой яростный, как в бою, а плотный, созидающий. Она пыталась сплести из него защитный кокон, укрыть нас от этого всепожирающего голода, отгородить от мертвенного сияния рун. На мгновение даже показалось, что у нее получилось. Дышать стало чуть легче, а ледяные тиски, сжимавшие внутренности, самую малость ослабли.
Но это была иллюзия. Обманка.
Руны на стенах не испугались — они пришли в дикий, хищный восторг. Вспыхнули так, будто на раскаленные угли плеснули не просто масла, а чистого нитроглицерина. Гул в комнате перерос в нечто среднее между ревом доменной печи и визгом гигантской мясорубки, перемалывающей души. Этот звук давил на барабанные перепонки, лез в самые кости, заставляя их вибрировать.
Ритуальный круг не просто сопротивлялся магии Арины. Он ее жрал. С утробным, чавкающим причмокиванием, которое слышалось не ушами, а всем нутром. Каждый фотон ее света, каждая искра ее жизненной силы вливались в эту ненасытную прорву, делая ее только сильнее и голоднее. Она пыталась залить пожар бензином, а для этой твари ее дар был не просто лучшим топливом. Он был деликатесом. Пятизвездочным ужином, который подали прямо в пасть.
Костяшки ее пальцев, сжимавших невидимые нити силы, побелели. По ее лицу, уже не просто бледному, а прозрачно-восковому, струился пот, смешиваясь с тонкой струйкой крови, что потекла из носа от чудовищного перенапряжения. Но она держалась, упертая девчонка. Держалась из чистого, злого упрямства.
Золотистый кокон, который она с таким отчаянием удерживала, замерцал, пошел радужными, маслянистыми разводами, как пленка бензина на грязной луже. Он истончался на глазах, таял, как кусок сахара в кипятке, становясь почти прозрачным. Сквозь дрожащее марево я видел наши искаженные отражения — изможденные, похожие на скелеты фигуры с пустыми глазницами. Любое сопротивление было не просто бесполезным — оно было самоубийственным. Оно лишь ускоряло нашу общую агонию, подкармливая зверя, который с нетерпением ждал основного блюда.
Щит вокруг нас, исказившись в последний раз, дрогнул и с тихим, почти обиженным шипением лопнул, как перенапряженный мыльный пузырь. Разлетелся на миллион гаснущих золотых искорок, которые тут же были пожраны мертвенным светом рун.
Наступила оглушительная, мертвая тишина. Вакуум. Будто из комнаты разом выкачали не только воздух, но и сам звук. И в этой звенящей пустоте до меня дошло со всей очевидностью: защиты больше нет. Шведский стол для местных упырей официально и с помпой был объявлен открытым.
Мир поплыл. Не резко, а лениво, будто меня с головой окунули в ледяной кисель. Звуки стали глухими, цвета — блеклыми. Красные руны на стенах расфокусировались, превратившись в уродливые, пульсирующие кляксы. В ушах нарастал низкий, монотонный гул, как у трансформаторной будки перед тем, как она окончательно сдохнет. Вот тебе и спецназ, Миша. Спецназ по скоростному превращению в гербарий.
Это ощущалось каждой клеткой. Моя собственная аномальная жизненная сила, тот самый «маяк», что до этого доставлял мне столько проблем, притягивая всякую нечисть, теперь стал моим проклятием вдвойне. Если из Ратмира и Арины «Жатва» просто тянула энергию через соломинку, то в меня она вцепилась, как голодный клещ, всеми своими невидимыми челюстями. Для нее я был не просто закуской — главным блюдом, праздничным тортом, который оставили на десерт. Запас прочности, позволявший мне творить всякие фокусы с Искрой, утекал сквозь пальцы с пугающей скоростью. Еще немного, и от «Безумного Барона» останется только высушенная шкурка.
