— Это алтарь. А вы… вы — жертвы.
В ту же секунду по стенам, полу и потолку, там, где были лишь тени, вспыхнули руны — не сигнальные, не защитные. Кроваво-красные, уродливые, они пульсировали, как вены на теле больного. Выломанную нами дверь затянуло такой же красной, дрожащей пеленой. Мы снова оказались в ловушке.
Комната начала стремительно наполняться мертвенно-бледным, призрачным, фосфоресцирующим светом. Он не грел — он высасывал тепло и силы. Ноги стали ватными, а в голове нарастал гул. Мы только что выбрались из мышеловки, чтобы понять, что она была лишь приманкой в капкане побольше.
Кабинет на глазах превращался в филиал преисподней, причем в бюджетной комплектации — без огня и серы, но с очень паршивым освещением. Красные руны, змеями расползшиеся по стенам, не просто горели — они дышали. Медленно, в унисон с отвратительным гулом, который уже не столько слышался, сколько ощущался костями, будто кто-то включил гигантский сабвуфер на сверхнизких частотах.
Воздух, и без того не особо свежий, загустел, вязкий, как кисель. А этот их мертвенный, фосфорный свет… он не грел. Наоборот. Невидимым насосом из тебя выкачивали тепло — не из легких, а прямо из всего тела, из каждой клетки. Ноги сделались ватными, а в голове завелась шарманка, играющая одну и ту же унылую ноту.
— Что за… — начал было я, но слова застряли в горле.
Я скосил глаза на Арину. Вся ее боевая спесь, весь аристократический гонор слетели, как шелуха. Побелевшая, с вытянувшимся лицом, она стала похожа на восковую фигуру из паноптикума, а в глазах, устремленных на хрипящего на полу Аристарха, плескался такой первобытный, животный ужас, какого я не видел даже в Долине Пепла. И вот это, честно говоря, напугало меня больше, чем все руны вместе взятые. Когда твой личный детектор нечисти переходит с режима «тревога» на «полный капец», самое время начинать молиться. Если, конечно, знаешь кому.
— Жатва… Души… — прошептала она, и голос ее был тоньше паутины.
Отличное название. Туристический слоган для ада. Мы, значит, пшеница. А кто-то сейчас будет печь из нас хлебушек. Очень, блин, питательный.
«Концепция „жатвы“ определена. Сельскохозяйственный процесс сбора урожая, — с неподдельным научным любопытством встряла в моей голове Искра. — Не понимаю, при чем тут мы. Мы же не злаки».
«Заткнись, умница», — мысленно огрызнулся я.
На полу, опутанный золотыми нитями, которые под действием рун тускнели и истончались на глазах, снова рассмеялся Аристарх. Его булькающий, клокочущий смех был последним гвоздем в крышку нашего уютного гробика.
— Глупая девчонка… узнала, — прохрипел он, и с его губ потекла тонкая струйка черной дряни. — Это древнейший ритуал Ордена. Он вытягивает жизнь. Всю. Без остатка. А потом концентрирует ее… и передает им. Нашим Хозяевам.
Вот оно что, Михалыч. Значит, не просто в расход, а еще и на корм кому-то пойдем. Сервис, чтоб его. Все включено.
Не в силах оторвать взгляд от этой твари, Арина медленно покачала головой.
— Но для активации… нужна была добровольная жертва… кровь одного из слуг Пустоты…
— Именно! — взвыл Аристарх, и его тело задергалось в последних конвульсиях. — Вы сами привели жертву к алтарю! Сами принесли ее! Я — ключ! Моя смерть — это начало!
И тут до меня дошло — со всей унизительной, оглушительной ясностью. Нас не просто переиграли. Меня, с моим хваленым аналитическим умом, с моими тактическими выкладками, использовали как барана-провокатора. Это я сам привел коня, сам открыл ворота и сам же его прирезал, чтобы он взорвался. Весь мой гениальный план по «взлому» оказался частью их сценария. Делов на копейку, а шуму на рубль. Только рублем этим была наша жизнь.
Вся наша победа, весь этот пот и адреналин, кувырки по кабинету и выбитые зубы — все было лишь прелюдией. Просто разогревом перед главным представлением. Мы не охотники, загнавшие зверя. Мы — мыши, с писком добежавшие до сыра в мышеловке и теперь с удивлением смотрящие, как пружина с лязгом опускается на их тощие шейки.
Гудение усилилось, а мир вокруг начал терять краски. Золото на эфесе Искры тускнело, багровый бархат на кресле становился серым, сама тень в углу перестала быть черной, сделавшись какой-то выцветшей. Ритуал высасывал не только жизнь — он высасывал саму реальность, превращая ее в блеклую, обесцвеченную фотографию.
Кажется это не тот бой, который можно выиграть. Это было начало растворения.
Растворение — слово-то какое подобрал, интеллигент хренов. На деле это было похоже на медленную посадку батарейки в старом телефоне. Сначала гаснет подсветка, потом он начинает подтормаживать, а в конце ты с тоской смотришь на черный экран, понимая, что все — кина не будет, электричество кончилось. Вот и из нас сейчас кто-то выдернул шнур питания. Из мышц уходила сила, а в голове вместо мыслей ворочалась вязкая, серая вата.
