— Елисей, уходи оттуда! — заорал я, но голос утонул в скрежете умирающей машины.
Они не бежали. Они потекли. Четыре черные, бесшумные тени устремились к нему со всех сторон, скользя по полу. Их черные клинки, до этого опущенные, теперь нацелились на одну-единственную точку — на сгорбленную, беззащитную фигуру парня, который только что спас нас всех.
Рванув к нему, я понял, что ноги, ставшие чугунным балластом, отказываются слушаться. Ближайший ко мне адепт на долю секунды изменил траекторию, и из его руки вырвался короткий, черный шип, нацеленный не на убийство, а на то, чтобы остановить. С визгом прошив край моего плаща, он пригвоздил его к ледяному полу. Пока я, матерясь, вырывал ткань, драгоценное мгновение было упущено.
Расстояние сокращалось на глазах. Блеск черного льда, нацеленного Елисею в спину, был безмолвным приговором: я не успею. Ярость и бессилие скрутили внутренности в тугой, горячий узел.
— Анализ: четыре враждебных юнита инициировали протокол «ликвидация источника помех», — голос Искры прозвучал в голове с холодной неотвратимостью таймера на бомбе. — Расчетное время до контакта: три секунды. Твое расчетное время прибытия… нерелевантно. Не сходится математика, Миш.
Елисей их видел. Но даже не пытался обернуться или защититься, словно не замечая несущуюся к нему смерть. Его растерянный взгляд вдруг прояснился. Посмотрев не на адептов, а на меня, отчаянно рвущегося к нему, он улыбнулся — впервые за все это время. Не фанатично, не испуганно. Спокойной, чуть виноватой и до странного умиротворенной усмешкой человека, принявшего свое последнее, самое важное решение. В его глазах не было ни страха, ни сожаления. Лишь молчаливая, отчаянная просьба и… благодарность.
Он не искупал вину. Он заканчивал свою работу.
За мгновение до удара его уже безвольные пальцы не нажали — они соскользнули с поверхности консоли, завершая последний, самый главный рунический контур. Он не просто сломал систему. Он запустил протокол полного, необратимого форматирования.
С тихим, влажным, почти будничным звуком черный клинок вошел ему под ребра. Елисей дернулся, тело обмякло, и он медленно, как подкошенный, начал заваливаться на бок. Но улыбка не исчезла, застыв на его лице, как последнее, тихое «прости». У него всегда была дурацкая, немного нелепая улыбка. Даже сейчас.
И в этот самый момент Ядро взвыло.
Протяжный, разрывающий душу вой умирающего бога прокатился по залу, донесясь до меня будто из-под толщи воды. Активированная Елисеем консоль вспыхнула ослепительным, но тусклым, серым светом и с оглушительным треском взорвалась, разметав оплавленные куски кристалла. Его убийцы замерли на месте, а затем их тела начали рассыпаться, как песчаные замки под дождем, превращаясь в черную, безжизненную пыль.
— Зафиксирован полный системный коллапс управляющей матрицы Ядра, — в голосе Искры не было ни капли эмоций. — Цель достигнута. Анализ эффективности… неудовлетворительный. Потери превысили прогнозируемые.
Глядя на безжизненное тело парня у разбитой консоли, я не чувствовал ничего. Ни злости, ни горя. Только оглушающую, выпотрошенную пустоту. Этот гений, этот идиот, этот предатель и спаситель только что заплатил своей жизнью за мою ошибку, за свою ошибку, за ошибку этого проклятого мира. Он не просто умер. Он забрал с собой всю эту адскую машину.
Пустота. Не та, что голодно выла в кишках, требуя жратвы. Другая. Тихая, гулкая, как в заброшенном цеху, где сквозь выбитые окна ветер гоняет по бетонному полу пыль и старые газеты. Елисей лежал у разбитой консоли, и его дурацкая, умиротворенная улыбка въелась мне в мозг, как ржавчина в металл. При взгляде на него в голове становилось стерильно: ни мыслей, ни планов, ни сарказма. Лишь гулкий сквозняк.
Вся эта проклятая гора, этот ледяной «Титаник», тонула в тишине. Гул умирающего Ядра стих, адепты обратились в прах, а я стоял посреди кладбища надежд, опираясь на чужой меч и пытаясь понять, что дальше. А дальше, как оказалось, был он.
Кассиан.
Все еще стоя на коленях, он прекратил агонизировать. Связь с Ядром оборвалась, и он, подобно компьютеру, отключенному от сети, замер. Его тело перестало мерцать, обретя наконец плотность. Медленно, с усилием, будто суставы не двигались тысячи лет, он поднялся на ноги. Его безупречную до этого маску покрыла сеть мелких трещин, из которых сочился едва заметный сизый дымок. Он был сломлен. Не только его система — его воля, его главный ресурс, дала трещину. Впервые за тысячи лет он оказался один.
Его взгляд скользнул по телу Елисея, по праху адептов, по треснувшему, умирающему Ядру. В его неподвижной фигуре читалось недоумение — недоумение бога, который только что обнаружил, что его вселенная может существовать и без него. И, кажется, ей так даже лучше.
А потом он поднял голову, и в мертвой тишине зала наши взгляды столкнулись.
Пустота не ушла. Она просто начала менять температуру. Из ледяной, безразличной, она становилась горячей, как доменный цех. И в тот миг, когда он посмотрел на меня, она взорвалась раскаленной лавой ярости.
