Окно возможностей, купленное ценой трех жизней, закрывалось с неотвратимостью гидравлического пресса. Умирающее Ядро, этот взбесившийся механизм, начало судорожно пытаться перезагрузиться. Ритмичный гул сменился прерывистыми, паническими импульсами, а по стенам пещеры пробежала дрожь — система отчаянно нащупывала остатки контроля над расползающейся реальностью. Гнилостно-зеленые вены, оплетавшие кристалл, пульсировали все быстрее, грозя слиться в ровное, стабильное, смертоносное сияние. Еще пара мгновений, и оно либо окончательно разнесет эту гору к чертям, либо Кассиан снова возьмет его под контроль. Оба варианта меня, мягко говоря, не устраивали и в моем личном хит-параде занимали почетные первое и второе места в категории «полный пиздец».
Его взгляд нашел меня. Даже сквозь агонию распадающейся системы он не мог меня не видеть. Для него я был последней, самой назойливой, самой иррациональной ошибкой в коде. И он попытался ее исправить.
Не поднимаясь с колен, он лишь выставил вперед ладонь. Никаких ледяных клинков, никаких шипов из пола. Вместо них — волна абсолютного, концентрированного, дистиллированного Стазиса. Когда системы физического воздействия, захлебнувшись в устроенном нами хаосе, пошли вразнос, он в отчаянном, последнем жесте ударил тем единственным, что у него осталось, — чистым Порядком.
Бесшумная, невидимая, но физически ощутимая, как ударная волна от близкого взрыва, эта сила неслась на меня. От нее веяло не смертью, а забвением. Таким густым, уютным и, черт побери, соблазнительным. На мгновение захотелось просто остановиться, раскинуть руки и позволить этой оглушающей тишине поглотить себя. Больше никакой боли. Никакой ответственности. Никаких мертвых друзей, чьи лица стоят перед глазами. Прекратить эту бессмысленную, мучительную борьбу. Уснуть и больше не просыпаться. Просто. Перестать. Быть.
— Анализ: стазис-поле высокой плотности, — прозвенел в голове голос Искры, резкий, как пощечина. — Контакт равен обнулению. Михаил, это не нокдаун. Это удаление файла без возможности восстановления в корзине.
Ее сухие, безжалостные слова сработали лучше любого нашатыря. Какого черта⁈ Уснуть? Прямо сейчас⁈ Ратмир не для того лег костьми, чтобы я тут раскисал, как барышня на выданье!
Не выставляя блока, не пытаясь увернуться, я сделал то, чего он точно не ожидал. Я расслабился. И позволил Голоду, этой черной, вечно воющей дыре внутри, сделать свою работу.
Мое тело на мгновение потеряло плотность, контуры смазались. Я превратился в сгусток мерцающей, вибрирующей тьмы, в живой кусок Пустоты, ощутив приступ космического головокружения. Волна Стазиса, это всепоглощающее «ничто», прошла насквозь. Мир схлопнулся в точку и развернулся обратно, но уже неправильно. На секунду забыв, как дышать, я ощутил чудовищную дезориентацию. Тишина не просто прошла сквозь меня — она попыталась оставить внутри свой ледяной осколок, кусок забвения. Однако Голод внутри взвыл, как цепной пес, на которого замахнулись палкой, и вышвырнул чужеродное ощущение прочь.
Полагаю, в этот момент Кассиан окончательно уверовал, что мир слетел с катушек. Его безупречная логика, его система снова дала сбой. Он пытался стереть пустоту пустотой. Все равно что пытаться потушить черную дыру ведром вакуума. Этот гений, этот системный администратор вселенной, в решающий момент повел себя как самоуверенный эникейщик, который полез чинить адронный коллайдер с помощью скрепки и крепкого слова. Он забыл главное правило: нельзя делить на ноль.
А я уже был рядом.
В три прыжка я оказался у подножия треснувшего, умирающего Ядра. Вблизи оно выглядело еще более чудовищно: иссиня-черный кристалл, оплетенный сетью пульсирующих, гнилостно-зеленых вен, источал могильный холод. В воздухе стоял едкий запах озона и вечности. Из главной трещины, оставленной жертвой Арины, все еще били остаточные, слабые, но упрямые золотые всполохи — островок тепла и жизни посреди ледяного некрополя.
Кассиан, ошарашенный моим маневром, попытался подняться, но я был быстрее. Не обращая на него внимания, я занес меч Ратмира над головой. Тяжелый, чужой, он гудел в моих руках, наливаясь не силой, но моей яростью, моей болью, моей решимостью. Металл казался продолжением костей павшего друга, и рукоять словно вросла в мои ладони.
«Ты свою работу сделал, воевода, — пронеслось в голове. — Теперь моя очередь».
С размаху, как мужик всаживает топор в упрямый пень, я вогнал тяжеленный клинок по самую гарду в эту светящуюся рану на теле Ядра. В самую сердцевину трещины. В то место, где бились и смешивались три стихии. В точку сингулярности.
Раздался оглушительный треск, который был не звуком, а разрывом самой материи.
