Он ведь мог просто сбежать, мог попытаться выжить. Однако выбрал другое. Дело было не в искуплении вины — он исправлял свою ошибку. До конца. Профессионально. И в этом упрямстве, в чем-то твердолобом и нелогичном, он был похож на Ратмира.
Я положил ладонь ему на лоб. Холодный, как и весь этот проклятый зал.
— Ты был прав, гений, — тихо сказал я, и слова, которые не ожидал от себя услышать, прозвучали на удивление искренне. — В одном. Ты действительно всех спас. Не я, не Арина, не Ратмир. Ты. Твоим последним, самым правильным, самым научным решением было нажать на «reset».
Я не стал его хоронить или переносить. Здесь, в самом сердце этой горы, у подножия им же сломанной и им же остановленной машины, и было его место. Его вечный пост.
Он станет памятником. Не герою, не предателю. А знанию. Напоминанием о том, какая чудовищная цена бывает у гениальности, у веры в идеальные системы, у попытки вылечить головную боль гильотиной. Напоминанием для меня самого, чтобы я, со своей новой, почти божественной силой, не вздумал пойти по его пути.
Поднявшись, я в последний раз окинул взглядом зал: свое новое рабочее место, свой личный мавзолей. Тела павших воинов, разбитая консоль, цветущее Ядро. И мальчишка с рыжими волосами и виноватой улыбкой, навсегда оставшийся здесь, в сердце Башни.
Пустота внутри никуда не делась, но начала менять температуру. Из ледяной, безразличной, она разгоралась жаром доменного цеха. Пора начинать работать. Разговор с теми, кто ждал внизу, обещал быть долгим. И я собирался начать его с предъявления счета. За всё.
Воцарилась тишина — не библиотечная, не предрассветная, а иная. Густая, плотная, давящая, словно вата в ушах, тишина кладбища после похорон. Она сгущала воздух, заставляя звуки тонуть, не успев родиться. Внизу, в долине, где еще недавно ревела кровавая мясорубка, теперь царил полный ступор. Прокатившись по полю боя, мой невольный импульс гармонии просто заглушил войну. Она захлебнулась, заглохла, как старый движок, у которого кончился бензин.
На огромном мерцающем экране, который Искра по старой привычке транслировала на стену, разворачивался чистый сюрреализм. Ходячие консервные банки из «Волчьей Сотни» сбились в растерянные кучи с выражением крайнего умственного перенапряжения на вытянувшихся солдатских рожах. Здоровенный центурион, еще мгновение назад рубивший врагов с яростью берсерка, теперь опустил меч и лишь тыкал носком сапога в горстку черного пепла — все, что осталось от десятиметрового куба-убийцы. Те, что поумнее, рухнули на колени, принявшись истово креститься и бормотать молитвы всем богам, каких смогли вспомнить. Так слаженный механизм армии рассыпался, превратившись в толпу напуганных, растерянных мужиков.
Инквизиторы в своих золотых масках отреагировали еще веселее. Их «Священный Огонь», лишившись четкой цели и столкнувшись с моей «волной гармонии», окончательно взбесился. Хотя ритуал и сорвался, выпущенная на волю сила теперь била куда попало. Один из лучей ядовито-желтого пламени ударил не по врагу, а по своему же отряду, обратив в шипящий пепел десяток опешивших фанатиков.
Наблюдая за этим бардаком, я не чувствовал триумфа — лишь глухую, выпотрошенную усталость. Внутри было тихо. Не мертвенно, как раньше, а спокойно. Мой вечный, воющий спутник, Голод, молчал. Не исчез. Просто был сыт. Доволен. Стал частью чего-то большего. От этой мысли хотелось не радоваться, а тихо, по-русски, в голос материться.
Звенящую тишину, нарушаемую лишь далекими паническими криками, прорезали решительные, тяжелые шаги. Первым в проеме показался Легат Голицын — паук и гений подковерных интриг. Тенью за ним следовал генерал Тарасов, старый вояка с лицом, будто вырубленным из гранита, а замыкал процессию, словно вишенка на гнилом торте, сам Инквизитор Валериус. За их спинами с опаской озирался десяток отборных гвардейцев, крепко сжимавших мечи.
Остановившись на пороге, Голицын на мгновение потерял свою непроницаемую маску. Вместо ледяной, мертвой цитадели перед его глазами раскинулся… сад. Зал порос изумрудным, светящимся мхом, из трещин в котором пробивались кристальные цветы. В центре, на месте бывшего Ядра, высилась скала, с которой тонкими струйками стекала чистая вода. Воздух стал влажным, теплым, и пах озоном и мокрой землей после грозы. Ее запах. От этого простого, знакомого аромата мне стало больнее, чем от любой раны.
Легат быстро взял себя в руки, и его взгляд политика мгновенно оценил новую диспозицию, однако я успел заметить в его глазах не только интерес, но и мимолетный, почти животный, суеверный страх, который он тут же задавил.
— Что здесь… произошло? — голос его был ровным, но звучал чуть ниже обычного.
Его взгляд метнулся по залу, зацепился за тела воинов Ратмира, за разбитую консоль с лежащим у нее Елисеем и остановился на мне.
