— Анализ: вероятность вооруженного столкновения возросла до тридцати семи процентов, — деловито сообщила Искра. — Их шансы на успех в этом зале равны шансам снежка долететь до солнца. Предлагаю продемонстрировать им это наглядно. Например, превратить меч Инквизитора в букет ромашек. Это будет очень смешно.
«Позже, подруга, — мысленно остановил я ее. — Сейчас не до фокусов».
— Мой статус изменился, ваша светлость, — продолжил я, опуская меч. — Можете вычеркивать барона Рокотова из всех списков. Его больше нет. Перед вами… Хранитель.
— Хранитель чего? — не выдержав, прошипел Валериус.
Мой взгляд обвел зал — поросшие мхом стены, кристальные цветы, тела павших друзей.
— Этого. Всего.
Голицын молчал, его мозг работал на пределе. Ему нужны были факты, а не пафосные речи. Что ж, будут ему факты. Сухие, безжалостные, как протокол.
— Эта гора, — я указал мечом на преображенное Ядро, — больше не цитадель Ордена. Теперь это Башня Равновесия. Не крепость, поймите правильно. Якорь. Тот самый, что не дает этому миру окончательно пойти вразнос.
Пока я говорил, изумрудный мох на скале за моей спиной вспыхнул чуть ярче, отзываясь на мои слова.
— Вы ведь видели, что произошло в долине. Бойня прекратилась не потому, что кто-то победил, а потому, что я нажал на «стоп». Я стал тем самым якорем. Тюрьмой и тюремщиком для трех великих сил, которые чуть не разорвали эту реальность на куски. Они теперь не в этом кристалле. Они… во мне. — Я постучал пальцем себе по груди. — Порядок, Жизнь и Пустота. Три вечных врага, которых я теперь вынужден держать в узде. Я не бог и не правитель. Я, если хотите, системный администратор, который двадцать четыре на семь, без выходных и отпусков, обязан следить, чтобы эта нестабильная, перезапущенная мной же система не выдала очередной «синий экран смерти».
Голицын слушал с непроницаемым лицом игрока в покер, однако в глубине его глаз огонек власти угасал, уступая место холодному, расчетливому пониманию.
— И кто дал вам право решать за весь мир, Хранитель? — Его голос был тихим и острым, как игла. Он нашел слабое место. Бил не по силе, а по легитимности.
Я криво усмехнулся.
— Никто. Это не право. Это — приговор. И вынесли его те, кто лежит в этом зале. Мой уход отсюда, — я закончил свою короткую лекцию, — даже на час, будет равносилен тому, что я выдерну чеку из гранаты и оставлю ее вам в качестве сувенира. Только вместо одной комнаты разнесет половину континента. Вам это надо, ваша светлость? Империи это надо?
Я смотрел прямо на него, и это был уже не разговор подчиненного с начальником. Это был разговор двух равных сил. Двух систем. Одна — древняя, громоздкая, построенная на интригах. Другая — новая, абсолютная и абсолютно безразличная к его играм.
И Легат Голицын, этот гений манипуляций, впервые в жизни столкнулся с силой, у которой не было ниточек. С силой, которую нельзя было купить или приказать ей. И с которой было до самоубийства глупо воевать.
Его власть здесь, в этой странной, цветущей пещере, закончилась. Легат Голицын это понял.
Медленно, почти незаметно, он кивнул — не мне, а своим мыслям. Нет, он не отступил. Пауки не отступают. Просто пришло понимание, что эту крепость штурмом не взять, и пора искать обходной путь: копать подкоп, находить союзников, ждать. Пауки умеют ждать. Однако сейчас, в этом зале, он проиграл не битву и не войну — он лишился самой возможности влиять на ситуацию. Став простым зрителем, этот привыкший быть кукловодом человек испытал нечто страшнее любого поражения.
Повернувшись к Тарасову, он без слов дал понять: игра окончена. Пора убирать фигуры с доски.
Признавая поражение, Голицын не выглядел проигравшим. Он напоминал гроссмейстера, который пожертвовал ферзя, чтобы загнать короля противника в пат. Его лицо снова стало непроницаемой маской придворного, и, не удостоив меня больше взглядом, он повернулся к генералу Тарасову.
— Генерал, — голос его был ровным и деловым, будто он отдавал приказ не после кровавой бойни, а на столичном плацу. — Война окончена. Силы Ордена разгромлены, их лидер уничтожен. Скверна в этих землях нейтрализована благодаря доблести и самопожертвованию имперских легионов. Мы победили.
Мне едва удалось сдержать кривую усмешку. Какая прелесть. Оказывается, это была победа, да еще и «благодаря доблести». Парням, что сейчас лежат в долине кровавым фаршем, от такой новости, конечно, станет гораздо легче. Гений, а не паук. Он не просто сохранял лицо — он на ходу переписывал историю, превращая грандиозный провал в триумф имперского оружия.
Старый вояка Тарасов лишь тяжело вздохнул и качнул своей тяжелой башкой в знак согласия. Он все понимал, однако приказ есть приказ. Его дело — воевать, а не плести интриги.
— Отдайте приказ на отступление, — продолжил Голицын. — Соберите раненых, похороните павших. Мы возвращаемся в столицу с докладом Императору. О чудесном избавлении Севера от многовековой угрозы.
