— Анализ: юнит «Голицын» инициировал протокол «контроля ущерба», — вклинилась Искра. — Он переформатирует провал в политическую победу. Эффективность — девяносто два процента. Хитрый жук. Рекомендую поучиться у него искусству выходить сухим из воды. Или, как вариант, все-таки превратить его посох в связку сосисок. Для поднятия боевого духа.
«Отставить сосиски», — мысленно приказал я, наблюдая за этим театром одного актера.
И тут свой голос подал тот, о ком я почти забыл.
— Отступление? — прошипел Валериус со скрежетом ржавого железа в голосе. — Мы не закончили! Скверна не уничтожена! Она просто… сменила облик!
Сделав шаг вперед, он ткнул в меня пальцем в черной перчатке, и его золотая маска, казалось, пылала ненавистью.
— Вы не видите⁈ Перед вами не спаситель! Перед вами — худшая из ересей! Лже-мессия, который присвоил себе право творить чудеса!
— Ваша Тьма и ваш Свет, Инквизитор, — мой голос прозвучал тихо, но в гулкой тишине зала каждое слово ударило, как молот по наковальне, — это просто две стороны одной монеты. А я — ее ребро. Привыкайте.
Мои слова окончательно выбили его из колеи. Он задохнулся от ярости, не в силах найти ответ на это простое, но убийственное для его мировоззрения утверждение.
Голицын одарил его взглядом, полным ледяного презрения.
— Ваша вера, Инквизитор, едва не стоила Империи двух лучших легионов, — отрезал он. — Кажется, вы и так уже натворили достаточно. Уводите своих людей. Или то, что от них осталось.
Эти слова стали для Инквизитора ударом под дых. Легат не просто ставил его на место — он выбивал из-под него последнюю опору, оставляя одного на один с провалом.
Валериус замер, его плечи опустились. Он проиграл. Не мне, а этому придворному интригану, который использовал его как цепного пса, а теперь бросал за ненадобностью. Ярость в его глазах сменилась чем-то иным — холодной, выверенной, абсолютной ненавистью, нашедшей свою новую, единственную цель.
Молча, не сказав больше ни слова, он развернулся со спиной прямой, как стальной стержень. То было не отступление, а переосмысление. Его вера не сломалась — она нашла нового, абсолютного врага. Не Хаос, не Орден. Меня. Того, кто посмел доказать, что мир сложнее, чем написано в его священных книгах.
Уходя, его гвардейцы, как побитые собаки, поплелись следом. Проходя мимо тела одного из своих павших жрецов, Валериус замер. Никаких пафосных клятв или скорбных поз. Он лишь опустил взгляд на свои руки в идеально чистых черных перчатках. В них он, казалось, увидел не инструмент божественной воли, а символ унизительного, едкого бессилия. Его огонь, его методы, его вера — всё обратилось в пшик. Это осознание собственного провала ядом отравило его до самого основания.
Он поднял голову. В прорезях его золотой маски не было видно глаз, но его взгляд лег на меня, тяжелый, как надгробная плита. Безмолвная, страшная клятва, рожденная не из силы, а из унижения.
Он уходил не просто так — он уходил готовиться к новой войне. К своему личному, последнему крестовому походу, посвятив остаток жизни и всю мощь Инквизиции одной-единственной цели: найти способ уничтожить меня и мою «ересь баланса».
Перед уходом Голицын бросил на меня последний, долгий, оценивающий взгляд. Его глаза сканировали меня, зал, преображенный меч. Он искал не силу, а трещину. Уязвимость. То, за что можно будет зацепиться потом. Этот паук никогда не сдавался. Он просто менял тактику.
Генерал Тарасов отдал последние приказы, и нестройные ряды легионеров, подбирая раненых и проклиная все на свете, начали свое долгое, позорное отступление.
А я лишь стоял и смотрел, как они уходят. Мое прошлое. Мои враги, мои временные союзники, мои «работодатели». Все они уходили, оставляя меня одного в этой пустой, преображенной горе. В моей новой тюрьме. В моем новом доме. Прощание состоялось.
На самой вершине преображенной Башни время потеряло смысл. Дни, недели, месяцы слились в один бесконечный, тягучий рассвет. Там, где раньше был лишь голый, обледенелый камень, теперь росла мягкая, светящаяся трава, не знающая ни зимы, ни лета. Теплый и чистый, ветер трепал волосы, но я его почти не ощущал, став частью этого места, а оно — частью меня.
Внутри царила тишина — не мертвая и не пустая, а рабочая. Словно в операционной во время сложной, многочасовой операции. Превратив вечный спор в продуктивное совещание, я научился управлять этим балаганом в своей голове.
«Структура стабильна. Энтропия в пределах нормы. Потери восполнены», — бесстрастно докладывал холодный, аналитический голос Порядка. Мой внутренний Кассиан. Больше не тиран, а главный инженер, отвечающий за несущие конструкции.
«Движение… обрело русло, — тут же отзывался теплый, интуитивный гул, похожий на биение далекой звезды. — Раны… затянулись. Поток… созидает». Эхо Арины. Моя внутренняя электростанция, вечный двигатель, больше не пытающийся спалить все к чертям.
А между ними был я. Моя Пустота. Уставший, ироничный арбитр, выслушивающий обоих и находящий единственно верное решение.
