И, наконец, логичный итог этого пути во тьму. Хладнокровное, вероломное убийство главы союзного Рода. Барон Шуйский, оплот порядка в тех землях, был устранен. И этот акт, отбросивший провинцию на грань полномасштабной войны, был закономерным проявлением хаоса, который всегда следует за ересью. Чернокнижник Рокотов, опьяненный своей новой силой, начал пожирать мир вокруг себя, сея смерть и раздор.
Политика? Интриги Орловых, о которых намекал в своем отчете осторожный Вяземский? Это все пена, рябь на воде. Валериус смотрел глубже, в самую суть. Он видел борьбу Порядка и Хаоса. И этот барон Рокотов был опухолью. Метастазом, который, если его не вырезать немедленно, даст новые ростки по всему телу Империи.
Валериус отодвинул от себя пергаменты. Решение было принято. В уголках его тонких губ залегло подобие удовлетворения. Это не будет карательная экспедиция, устроенная по прихоти обиженных лордов. Акт очищения.
Он поднялся и подошел к маленькому алтарю в углу кельи, где стоял единственный символ его веры — простой железный меч, пронзающий весы. Он коснулся холодного металла.
— Воля твоя свершится, — прошептал он, обращаясь не то к своему богу, не то к своему Императору.
Он, Валериус, станет этой волей. Он еще не знал, и не мог знать, что идеальный инструмент тем и хорош, что ему все равно, чья рука сжимает его рукоять. И его собственная рука уже давно покоилась в чужой, невидимой перчатке.
Походный лагерь Инквизиции двигался на север, подобно медленно ползущей тени. Черные шатры, черные доспехи гвардии, молчаливые, сосредоточенные лица. Все в этом лагере было подчинено единой воле, единой цели, и эта воля была сосредоточена в центральном шатре.
Внутри шатер был так же аскетичен, как и монастырская келья Валериуса. Железная походная кровать, складной стол, заваленный картами и свитками, да пара грубых табуретов. Единственным живым существом, кроме самого Инквизитора, здесь был его личный секретарь и архивариус — Брат Иеремия.
Иеремия был человеком, которого легко было не заметить. Невысокий, с гладко причесанными редкими волосами, с постным, ничего не выражающим лицом и глазами, вечно устремленными в пол. Он двигался бесшумно, говорил тихо, его присутствие было почти неощутимым. Его приставили к Валериусу из Императорской Канцелярии для «помощи в работе с документами» перед самой отправкой. Идеальный помощник для сурового, не терпящего суеты Инквизитора. Человек-тень, человек-функция. Никто не знал, что эта тень была длиннее и темнее, чем казалась, и что в ее молчании скрывалась воля, куда более древняя и страшная, чем воля любого императора.
Неделю они двигались на север. И каждый вечер Брат Иеремия, разбирая почту, доставленную специальными курьерами, с тихим, почтительным покашливанием откладывал в сторону несколько свитков.
— Ваше Преосвященство, — его голос был бесцветным. — Пришли новые донесения. От наших тайных братьев, что несут службу в северных землях. Боюсь, известия тревожные.
Валериус отрывался от своих размышлений и брал свитки. Его лицо оставалось непроницаемым, но Иеремия, как опытный садовник, знающий, в какую почву и когда сажать семена, видел, как огонь в глазах Инквизитора разгорается все ярче.
Это были искусно сплетенные сети, где правда была так тесно переплетена с ложью, что отделить одно от другого было уже невозможно. Первыми были допросы. Протоколы бесед с «беженцами» с земель разгромленного Рода Волконских. Простые крестьяне, якобы спасшиеся от резни, со слезами на глазах и с ужасом, который казался неподдельным, рассказывали страшные вещи.
— Он… он шел по полю после битвы, Ваше Преосвященство… — захлебывался словами один из «свидетелей», чьи слова записывали в донесение. — И где он проходил, от мертвых поднималось такое… такое сияние… туман… И он впитывал его в себя! Становился сильнее, а наши мальчики… они… они истлевали, как будто и не было их вовсе! Он пожирал их души! Самим Единым клянусь!
Валериус читал, и его губы сжимались в тонкую, безжалостную линию. Он понимал, что простой люд склонен к преувеличениям. Но в этом первобытном ужасе он видел подтверждение своих худших опасений. Некромант. Похититель жизненной силы. Такое даже в самых гнусных гримуарах описывалось как тягчайшее из преступлений против естества мира.
Затем на стол ложилось «заключение». Некий отшельник-магистр, чье имя было известно в узких кругах как имя великого знатока магических аномалий (и который по совместительству был высокопоставленным членом Ордена), прислал свой анализ. Он «изучил» остаточные эманации от битвы у перевала и пришел к «неутешительным выводам».
— … Использованная магия, — писал магистр витиеватым, полным сложных терминов языком, — не принадлежит ни одной из известных школ Империи. Ее структура хаотична, деструктивна. Она искажает саму ткань реальности, внося в нее диссонанс, подобный фальшивой ноте в божественной симфонии. Это эхо Хаоса.
