Беззащитный полностью

«Молитва Франсуа Вийона, – объявляет бард, переходя к одной из поздних песен, образцу интеллектуальной крамолы. Аудитория разражается невольными аплодисментами. Бард морщит свой лоб, высокий, как собор, и не без раздражения произносит: – Неужели эта песня настолько лучше остальных?»

Пристыженные слушатели виновато протестуют: «Нет, нет, что вы, конечно, нет!» Бард неохотно исполняет «Молитву», а за ней – «Моцарта».

Блаженное опьянение продолжается до самой песни о стойких друзьях, которые говорят друг другу только комплименты, поскольку жизнь так коротка. В последний раз я чувствовал подобное опьянение, когда изображал катер на подводных крыльях перед как бы застенчивой работницей общепита, увенчанной шиньоном.

Вместе с остальными слушателями я погружаюсь в сладкую дрему, где все мы – стойкие, галантные и добрые. Но эта песня – последняя, и мы, наконец, аплодируем без чувства вины. Изабелла Семеновна просит барда спеть на бис. Ее голос выводит меня из транса и напоминает мне о главной причине, по которой меня сюда пригласили. Я – ясновидящий экскаватор, написавший выдающееся сочинение.

Живая легенда поет на бис. Мы встаем. Сияющая Изабелла пробирается между стульями, отделяющими ее от нас. Как я и думал, она действительно одного роста со своей невысокой дочерью.

«Это было совершенно замечательно!» – говорит она барду с душевным, однако настоятельным восторгом, а потом выжидающе смотрит на меня. Я не знаю, что сказать, но, к счастью, барда отвлекает Мира. Она тоже говорит, что выступление было совершенно замечательное, но без особой душевности.

Когда от меня чего-то настойчиво хотят, мысли у меня в голове начинают появляться, перебивая друг друга, со сверхъестественной быстротой.

«“Совершенно замечательно” – это, наверное, самое частое выражение в этом мире», думаю я, затем: «У него, должно быть, нет чувства юмора», потом: «Что же мне сказать?»

Ожидая сигнала от своей учительницы, я отвлекаюсь на происходящее в комнате, где муж Изабеллы, Давид (высокий, неулыбчивый, в импортном свитере) разговаривает с Игорем, который выше его ростом, но свитер носит самый заурядный.

У Игоря, моего будущего наставника по жизненным вопросам, короткий торс, жирафьи ноги и веселое лицо озорной обезьянки из мультика. Дочки Изабеллы беседуют с тремя подростками, в которых я неожиданно узнаю прошлогодних выпускников своей школы. Запоминается среди них только хорошенькая блондинка с носом, странным образом похожим на шнобель Вити, ходячего вопросительного знака. «Как же странно, что тот же самый нос, который оттягивал вниз Витину голову, делает ее такой красавицей?» – ненадолго задумываюсь я.

– Вот он! – Голос учительницы возвращает меня к предстоящему историческому моменту. Изабелла снова вооружается привычной иронией, на мгновение позабытой ради недавнего комплимента барду. – Вот великий интеллектуал, о котором я вам говорила. То самое юное дарование, написавшее сочинение о ваших стихах.

Смущенный этим сардоническим вступлением, я боюсь смотреть барду в глаза.

Изабелла подтягивает меня своей пухлой рукой за рукав.

– Саша, можешь полюбоваться объектом твоего исследования!

Все еще в смущении я ищу ободрения на ее круглом лице и заставляю себя поднять глаза.

Буквально в шаге от меня, морща высокий лоб, стоит очень серьезный человек-легенда.

– Добрый вечер, – говорит он.

Один шаг! Это расстояние позволяет чувствовать близость к собеседнику, находиться с ним в одном общем мире. Поэт в двух шагах от вас – другая галактика. Поэт в одном шаге – родственная душа.

– У тебя есть талант, – говорит бард, на мгновение ставший мне родственной душой. Наморщив лоб еще сильнее, он продолжает: – Это самый лучший анализ моих стихов, который мне доводилось читать.

Он смотрит на Изабеллу. Оба они ждут моего ответа.

Неужели надо сказать, что его поэзия совершенно замечательна? Не могу! Это же чужие слова! Сжав зубы, я молчу.

– О вас вообще-то мало пишут, – торопливо заполняет паузу Изабелла Семеновна, бросая на меня озабоченный взгляд.

Родственная душа беззаботно кивает в знак согласия и вдумчиво произносит, поворачиваясь ко мне:

– А хотя бы и писали! Твоя работа все равно прекрасна.

Мое молчание грозит показаться невежливым, и беспокойство Изабеллы усиливается.

А бард продолжает, не замечая моего смущения:

– У тебя есть талант, – повторяет он, а затем, в лучших традициях империи, дает мне непрошеный совет, который звучит как распоряжение: – Тебе надо писать, – приказывает бард.

Я наконец прерываю молчание:

– Спасибо большое! Я этого не забуду никогда!