Беззащитный полностью

Из ниоткуда появляется легкий ветерок, комары и кузнечики умолкают. В пушкинские времена, наверное, все было так же.

– А почему?

– Я просто очень дорожу всеми вами. Может быть, даже слишком дорожу. Вы все такие разные, и каждый из вас замечателен по-своему. Петя, скажем. Редкое существо, настоящий святой.

Мне становится нехорошо. На язык просится еще один вопрос, по важности сравнимый с тем, что задал Петя Антонине Вениаминовне в первый день занятий в школе: «Хорошо, Петя у нас святой, а что вы обо мне думаете, Изабелла Семеновна? Кто я для вас? И почему мы в полночь невесть где ведем такие откровенные разговоры?»

Ответ мне нужен немедленно, но рта открыть я не могу. Шестнадцатилетние ученики не задают таких вопросов своим учительницам.

Но Изабелла все равно отвечает. Мягко ложится она на траву рядом со мной. Нежно обхватывает мое лицо ладонями.

Итак, моя учительница, расположения которой я так отчаянно добиваюсь, лежит со мной на траве, на холме, в окружении самого романтичного в мире лунного пейзажа, и берет мое лицо в свои ладони – мое, заметим, а не Петино, хоть он и святой. Ее губы совсем рядом, и она с нетерпением ждет, ждет моего ответа.

Ее огромные выпуклые глаза не моргают. Белые полумесяцы под зрачками отражают сверхъестественно яркий свет июньской луны. Что же мне делать? Мысли у меня путаются, и секундомер в голове начинает отмеривать самые долгие десять секунд в жизни.

(Первая.) Ты что, так ничего и не усвоил из урока реальной жизни с Мальвиной? Вам с братцем вечно хочется лезть не в свои дела. Вот ты и снова влип, юное дарование, то есть идиот.

(Вторая, молчаливо пытая взглядом лицо Изабеллы.) Ты ей обязан. Она так много для тебя сделала: и легендарный бард, и литературный кружок, и кафе «Кино». Она стала твоим лучшим другом, даже ближе Пети.

(Третья.) Но тебя к ней совершенно не тянет. Она маленькая толстушка с выпуклыми еврейскими глазами.

Читая мысли на моем лице, Изабелла беспокойно шевелится.

(Четвертая.) А что бы на это сказала мама? Да, впервые после наших разговоров о красном и зеленом свете, когда я был маленьким, мне потребовалось моральное руководство мамы. Она молчит, наверное, потому, что Изабелла еврейка. Значит, ничего страшного, да?

(Пятая.) Она замужем, но ее брак несчастлив. Ей это нужно… Но что именно? Куда это может завести? Будет ли кто-нибудь страдать? (Спасибо, папа!) Почему они до сих пор вместе? Из-за дочерей? Из-за жилплощади? А твое какое дело? Зачем ты вообще об этом думаешь?

Изабелла снова сдвинулась с места, и теперь ее лицо выглядит напряженным.

(Шестая, самая длинная.) Проснувшаяся совесть допрашивает меня, как обвинитель на судебном заседании. «Чем ты с ней занимался каждый вторник в кафе “Кино”, обсуждая чувственные французские фильмы? О чем ты думал, когда пошел невесть куда со своей учительницей на романтическую прогулку при луне? Чего ты, спрашивается, ожидал? Сам во всем и виноват».

(Седьмая.) «По чести сказать, – отвечаю я своей виноватой совести, – я понятия не имел. Она же моя учительница! И где ты, спрашивается, был весь учебный год, голос разума? В отпуске? В летаргии? Почему ты меня не предупредил в самом начале, когда мы начали разговор о “Дневной красавице”?»

Моя совесть отступает, оставляя меня почти вплотную смотреть на грустное лицо Изабеллы.

(Восьмая.) Ты всерьез собираешься завести роман с взрослой замужней теткой, которую не находишь привлекательной и у которой уже двое детей, только потому, что она твоя учительница? (Мысли мои становятся совсем лихорадочными.) Ты же был таким заправским моралистом с Мальвиной. Ах, Мальвина, многодетная мать, чье тело так хорошо вписывалось в мое. Ты ей так и не написал, ханжа.

(Девятая.) Торопись, время для размышлений истекает. Что будет, когда ты вернешься в лагерь? Как вы будете держаться друг с другом завтра, при свете дня? А в школе? Как ты собираешься смотреть в глаза своим друзьям? Как она будет смотреть в глаза своим ученикам?

(Девятая с половиной.) Сейчас она расплачется… И да, ты стольким ей обязан! Точно, она выглядит так, как будто будет плакать. (Здесь мои мысли замыкают круг, возвращаясь к началу.) И ты, конечно, должен ей это, она так много сделала для тебя – легенда, книжный клуб, кафе «Кино». Она стала твоим лучшим другом, даже лучше, чем Петя…

Смотри, какое беззащитное у нее лицо, совсем рядом.

(Десятая.) Хуже не будет. Пора!

Я ласково притягиваю Изабеллу к себе и одним движением неуклюже целую в губы. Она так близко, что я могу приподнять ее свитер и ощутить ее крошечное тело, одновременно мягкое и упругое. Так близко, что я прикасаюсь к ее большому лифчику, проникаю руками под рейтузы и трогаю ее кожу. Я вспоминаю набег Алана под Юлин подол на концерте. В данном случае подол как предмет переговоров отсутствует. Вдохновляясь примером Жана Маре, я пытаюсь грациозно рухнуть на свою прекрасную даму.

Кожа у нее влажная, почти скользкая, а губы сухие.