«
Изабелла пододвигается поближе. Я снова целую ее, привыкая к нашей разнице в возрасте, общественном положении и габаритах. Она выглядит уже не встревоженной, а нежной и счастливой. Как стремительно меняется ее лицо! Все, что я делаю, ей нравится. Мы целуемся снова и снова, но я все равно чувствую неловкость, не то что во время флирта с Мальвиной или Ларой, или жарких мечтаний о Милен. Я смотрю на Изабеллу: она сияет. Да, дело, конечно, во мне самом.
Мы оба садимся. Каштановый хвостик Изабеллы теперь взъерошен, мои волосы, должно быть, тоже… Как у Святого Петьки? А вдруг Изабелла может читать мои мысли. На мгновение мы смотрим вниз на реку и далекие очертания деревьев на горизонте. Бледное июньское небо, не раз преобразившись за последние несколько часов, снова стало оранжево-синим. Кузнечики и мошкара оживились.
Изабелла прижимается ко мне, и я ласково сжимаю ее плечи. Река теперь стелется утренним туманом, не дающим ей отражать великолепный восход солнца.
До меня вдруг доходит, что мы уже час с лишним не сказали друг другу ни слова. Впрочем, сказать мне все равно нечего, и я продолжаю обнимать Изабеллу, пытаясь разобраться в происшедшем. Так, ты только что целовался со своей учительницей. При самых романтичных обстоятельствах. Звезды и луна, река и луга, восход и закат солнца – и все такое и все сразу. Кроме того, ты первый раз в жизни целовался с еврейкой.
Значит, не так уж ты к ним и равнодушен, юное дарование.
Я медленно повторяю про себя эту фразу, чувствуя, как сердце у меня сжимается от безотчетного страха. Я прижимаю молчаливую Изабеллу ближе к себе. Оранжевая полоса у горизонта становится все ярче и шире, а комок сердца все меньше. И наконец, безотчетный страх переходит в одну ясную мысль. За последние два часа я ни разу не почувствовал столь знакомого и сладостного шевеления в своих штанах.
Собственно, я даже забыл о его существовании.
Мы возвращаемся в лагерь по отдельным тропинкам через придорожные деревья. Четыре часа утра.
Новых правил поведения я не знаю, но подозреваю, что обсуждаться они не будут. Мы как бы молча согласились придерживаться старых.
Сквозь листву на лагерь под разными углами падают полосы света. Восход выглядит ровно так же, как любое солнечное утро, только все еще спят. Нарушая наши неписаные правила конспирации, я пожимаю Изабелле запястье и направляюсь к своей палатке. Она, не возражая, поворачивает к своей.
Я уверен, что не смогу заснуть, но когда Петя почти сразу будит меня, понимаю, что ошибался. Все остальные уже на ногах. Девятый час, то есть я проспал целых четыре часа. Покуда я одеваюсь в темной палатке, меня преследуют образы вчерашнего романтического приключения. Река, закат, рассвет, напряженное лицо Изабеллы, счастливое лицо Изабеллы… Словно показ слайдов о заграничном путешествии.
Все это было. По-настоящему. Пытаясь казаться спокойным, я выползаю из палатки на нетвердых ногах и слегка на взводе, как после катания на американских горках.
На Изабеллу я не смотрю, но краем глаза замечаю, что она у своей палатки беседует с СС. Остальные заняты своими делами, словно ничего не произошло.
Меня бьет лихорадка. Чем бы заняться, чтобы не сойти с катушек? Я подхожу к Ларе и Валерке, чистящим картошку, и сажусь рядом с Доном, который рядом с кучкой пузатых огурцов, капусты, редиски и лука открывает консервные банки с тушенкой.
«Давай помогу», – говорю я. Дон вручает мне свой большой складной нож, и я начинаю резать единственный, но крупный помидор, как учила мама: на четвертушки, потом на осьмушки, потом на кусочки помельче. Нож у Дона острее бритвы, и я все время берегу пальцы. Впрочем, работа меня успокаивает.
Лара с Валеркой молча трудятся в унисон. Лицо у Лары, как обычно, непостижимо, a Валерка выглядит как-то мягче, чем раньше. Что-то, должно быть, произошло между ними, но ревности я не чувствую. Вспоминаю Лару на площади перед МГУ – ничего страшного. Вспоминаю благоухание ее волос во время танцев на дне рождения – ну, чуть-чуть саднит, как заживающая рана, но не слишком. Видимо, целоваться с Изабеллой полезно в смысле прививки от ревности и любовных страданий. Моя лихорадка слегка успокаивается. «
