Беззащитный полностью

Голос у него хриплый, безумные голубые глаза светятся, а рычащие «р» перекатываются, словно галька в волнах прибоя. Он смотрит на СС, и на глазах ее проступают слезы. Последний вечер, когда она может быть мягкой, к тому же она много выпила. Завтра, по дороге домой, она вновь облачится в старую эсэсовскую форму, и ей станет недоставать только стучащей указки. Перемены – вещь нелегкая. Можно прибавить пару килограмм веса, можно сбросить, а вот стать хотя бы на сантиметр выше ростом невозможно.

Но в этой поездке все по-другому, и, как я узнал вчера, резкие перемены все-таки случаются. Так же внезапно, как начал петь, Дон завершает свое рычание, передает гитару Валерке и возвращается в палатку за сигаретами. А Валерка начинает исполнять хит года, написанный на удивительно унылые стихи. Эти глаза напротив – калейдоскоп огня…

Тем временем СС вытирает слезы с лица, хотя глаза у нее по-прежнему влажны. Подобно Валькирии в черных рейтузах, освещенных костром, предмет всеобщих жарких сновидений, она встает, медленно направляется к палатке Дона и что-то произносит. Он тут же выползает наружу с пачкой сигарет в руках, она говорит ему что-то еще и треплет по голове.

Неужели она тоже на краю обрыва, как вчера мы с Изабеллой? Покуда СС гладит Дона по волосам, он стоит перед ней невиданно кротко, будто никогда не был грозой нашего класса. Я с нетерпением жду продолжения, но она отводит руку, и они вдвоем возвращаются к костру.

Экое разочарование.

Лошадей крепко держали в узде, и не дали им спрыгнуть в пропасть. А может, они были и вовсе далеко от пропасти, не то что мы с Изабеллой. Должно быть, мне просто стыдно, вот и фантазирую почем зря. «Эти глаза напротив ярче и все теплей!» – заливается Валерка.

Все слушают и никто, кроме нас с Изабеллой, не наблюдает за СС и Доном. Мы недоуменно переглядываемся, гадая, что там между ними произошло, – или не произошло, кто знает. Тем временем меланхоличный Валерка продолжает с простодушным надрывом исполнять свою заунывную песню:

Понятно, что он поет для Лары. Та слушает с обычным таинственным и непроницаемым видом. Закончив петь, Валерка оставляет гитару на спальном мешке, ложится рядом с Ларой и кладет голову ей на колени. Она не возражает, но и не прикасается к нему. Он смотрит на нее снизу; его щенячьи глаза говорят: «Приласкай меня, я же тебя люблю», но дождаться этого ему не светит.

«Удачи тебе, Валерка, – думаю я, смежив веки. – Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься». Передо мной вдруг проплывает образ медленно моргающего петушиного глаза. И ничего страшного. Крупная мужская рука медленно проводит ножом по красным, желтым и коричневым перьям. Тоже ничего особенного. Это убийство было таким деликатным, таким безболезненным, пытаюсь я убедить себя. Зачем о нем вообще вспоминать? Петух даже не заметил, что умер.

Думая, какую песню лучше спеть, я смотрю на своих товарищей у костра. Изабелла погружена в собственные мысли. Раз уж никто не заметил слез СС, то и мне не стоит бояться кривотолков. Наши с Изабеллой взгляды встречаются. Она излучает нежность, которая течет в воздухе, как жизненная сила в лучших рассказах из «Антологии научной фантастики». Это очень, очень хорошо. Теперь я готов петь.

Чувствуя вдохновение, я беру еще теплую гитару и, пытаясь подражать чистому голосу грузинского барда, пою балладу о синем полночном троллейбусе, плывущем по Москве, чтобы утешать всех печалящихся.

Помню, как в октябре прошлого года я впервые проехал на двадцать восьмом троллейбусе до дома Изабеллы. Помню и снежный вечер, когда мы ехали на троллейбусе вдвоем, выйдя из кафе «Кино», где обсуждали порочную «Дневную красавицу».

Изабелла смотрит на меня своими большими сияющими глазами. Как она хороша сегодня, думаю я.

Она с нуля создала и нашу компанию, устроила эту поездку, этот костер. Она подарила мне страну чудес, которую я искал, с тех пор, как впервые получил уроки реальной жизни у Черного моря. Благодаря ей я никогда не стану стремиться к тому, чтобы стать «интеллигентным инженером».