Увы, трое обитателей дома встречают идею куриного супа с научным скептицизмом и, скрывая уязвленное самолюбие, уверяют, что мясо жарится куда быстрее, буквально за пять минут. Через пять минут я убеждаюсь, что они правы, но мясо почернело, сморщилось, а цветом и вкусом стало напоминать резиновую подошву – как и ожидалось. Пытаясь его разжевать, я думаю, как пагубно сказывается на домашнем хозяйстве многолетнее отсутствие женской руки. Остальных это не беспокоит: все проголодались, мы быстро уничтожаем ужин, моем посуду и расходимся. Декан с Петиным братом отправляются в свои комнаты спать, а мой друг решает меня побаловать.
– Давай спать на террасе! – торжественно восклицает он.
Мы хватаем спальные мешки и подымаемся на третий этаж, откуда по приставной лесенке залезаем на просторный чердак с маленьким балконом. Это и есть терраса.
Когда мы устраиваемся в спальных мешках и закуриваем, я завязываю разговор.
– Слушай, я только что сообразил, что твой дедушка в одиночку воспитывает вас с братом. В смысле, я об этом как бы знал, но как-то не задумывался. Твоя бабушка давно умерла?
– Шесть лет как. Мы с тех пор уже привыкли жить сами по себе, – непринужденно отвечает Петя.
– А вам никто не помогает? – я думаю о своих многочисленных нянях, которые помогали маме. Всех их я помню крайне смутно.
– Иногда приходит уборщица. Это облегчает жизнь. Без нее мы бы обитали в сущем хлеву. А обедаем мы в профессорской столовой. Там вкусно и к тому же белые скатерти и официантки, как в настоящем ресторане.
Мы молча курим. Я пытаюсь представить себе профессорскую столовую с официантками. Весь мой опыт по этой части ограничивается несколькими обедами в огромной столовой под открытым небом на юге. Официанты там напоминали статистов из незабвенной «Бриллиантовой руки». Проплывающие облака время от времени закрывают луну, отчего наши лица и силуэты ночных деревьев растворяются в темноте. Светятся только огоньки наших сигарет.
– А ты помнишь свою маму? – вдруг спрашиваю я.
Петя поворачивается ко мне лицом. Готовясь к серьезному разговору (может быть, и об Изабелле тоже), я следую его примеру. А он глубоко затягивается, и огонек сигареты на мгновение озаряет его серьезное лицо. Но говорит он по-прежнему без напряжения.
– Ну да. Не так хорошо, впрочем. Мне же всего четыре года было. Она умерла вскоре, как брат родился. Я ее помню только уже больной. А брат, понятно дело, вообще не помнит.
– А папа? Ты о нем никогда не говоришь, и я его ни разу не видел. – Я тоже затягиваюсь.
– У него другая семья, – неохотно отвечает Петя. – Они с дедом не разговаривают. Я у него бываю раза два в месяц.
Мы снова замолкаем и тушим сигареты. Святой Петька, изображая зевок, чешет голову. Думая вслух, я начинаю с ним откровенничать:
– A я вот живу с обоими родителями. Везение! Только знаешь, к папе меня тянет больше, чем к маме.
Святой Петька поворачивается на спину. Профиль его освещен сзади лунным светом. Предусмотрительно избегая обсуждения моей мамы, он переводит разговор на другую тему:
– Точно, отметки у тебя прекрасные, Саша. С такими в любой институт возьмут.
– Смеешься? – взрываюсь я. – А моя фамилия? А нос?
Ну вот. Тот же ящик Пандоры, из-за которого я лишился Лары. Я никогда раньше не говорил с Петей о красном и зеленом свете, хотя и чувствовал, что мог бы.
– На устном экзамене меня точно завалят. Остаются факультеты, на которых экзамен для медалистов – письменный. По математике, физике или химии. В первых двух я не силен, значит, единственный выход – химия. У тебя тоже отметки хорошие. Подашь на биофак, а получишь полупроходной балл – дедушкино имя поможет.
Петя не обижается на мою последнюю фразу.
– Да, мне в этом смысле повезло, – легко соглашается Петя и сразу дает мне понять, что я всегда могу жаловаться ему на свою еврейскую участь: – Не подозревал, что все это так серьезно. Вот мерзавцы! Ты же прирожденный гуманитарий!
Он просит у меня сигарету, и мы одновременно закуриваем.
– Ну, поскольку я круглый отличник, я не знаю, в чем у меня есть таланты, да и вообще понятия не имею, что мне по-настоящему нравится, – признаюсь я в неожиданных мыслях, возникающих благодаря доброжелательному присутствию друга. – Ну, не совсем: литературный кружок мне нравится, и еще я люблю писать сочинения. Мне вообще иногда кажется, что этот кружок для меня важней всего остального в школе.
Петя, шумно дыша, напряженно думает.
– Наверно, это о чем-то говорит, а? – наконец произносит он из темноты.
– Конечно. Но вот Изабелла, – я называю имя высшего авторитета, – она согласна с моими родителями. Считает, что мне надо стать химиком.
