Теперь она имеет право на мою душу – и я готов ее отдать, бесплатно и добровольно.
Лето. По голубой стене ползет серый электрический шнур. Отсутствие привычных обоев в комнате у Изабеллы настолько нереально, что создается впечатление, что стены и вовсе отсутствуют. Шнур выходит из-за дивана. Я знаю, что он пересекает потолок и достигает другого конца комнаты, а там на нем подвешена лампа с металлическим абажуром, но с того места, где я нахожусь, этого не видно. Я лежу у Изабеллы на раскладном диване, окруженный тремя голубыми стенами и книжным шкафом, который отгораживает часть комнаты, отведенной Давиду, и защищает нас от яркого солнечного света. Давид в отъезде.
Дочери Изабеллы гостят у дедушки с бабушкой. Мне удается прогнать их обеих из своего сознания – и ту, которая похожа на мать, и ту, которая напоминает угловатую Миру. То есть я помню об их существовании, но оно мешает мне не больше, чем солнечный свет, заслоненный книжным шкафом. Глаза у меня закрыты.
Мы с Изабеллой занимаемся сексом на узеньком диване, который служит ей постелью. На дворе август, подобные встречи у нас уже бывали. «Изабелла с Давидом спят отдельно, и в отпуск ездят друг без друга, – размышляю я. – Никто не страдает». Это тебе не кино про дневную красавицу. Все в порядке.
Кожа у нее белая, темные волосы рассыпаны по плечам, а полная фигура – словно у одной из бесчисленных красоток Ренуара, которые на Западе, должно быть, давно всем приелись, а в нашей целомудренной империи до сих пор считаются запретным плодом. Будь Изабелла повыше ростом, она бы считалась пышной, как моя бывшая соседка Валерия, в которую я был влюблен в трехлетнем возрасте, и напоминала бы могучих красавиц Рубенса, как загорающие на пляжах женщины в розовом вискозном белье. Но она такая маленькая, что ее мягкое полное тело выглядит беззащитным, словно у ребенка.
Сейчас оно укрыто от меня простыней, комбинацией и крошечными белыми ручками. Видно только лицо. Я пытаюсь сдернуть простыню, чтобы увидеть свою женщину во всей красе, пробую снять с нее остатки одежды, но Изабелла в страхе и смущении натягивает простыню обратно. Когда же я, наконец, резко и настойчиво обнажаю бедняжку, она сразу прикрывается руками. Я вижу только, что ее большие груди, оказывается, начинаются с боков, как в давних Сережиных байках.
Итак, мы занимаемся сексом (или любовью?) на узком диване, в рассеянном солнечном свете, проникающем из-за книжного шкафа. Она лежит на спине с выражением, которое мне еще много раз приведется видеть на лицах других женщин, смесью внутренней сосредоточенности, нежности и страсти, не знаю, как выразиться точнее. «Значит, вот что такое секс», – думаю я. Еще четыре недели назад я о нем понятия не имел. Спасибо Изабелле Семеновне, моей учительнице.
Волна какого-то пронзительного ощущения, зарождается у меня в паху и стремительно крепнет, захлестывая меня с головой. Вскоре я выныриваю из-под этой волны и чувствую, как она медленно отступает, оставляя после себя усталость и слабость вроде тех, которые я переживу лет шесть спустя, после тяжелого мононуклеоза. Под простыней я отстраняюсь от Изабеллы, которая быстро смыкает бедра и поворачивается лицом ко мне. Я тоже лежу на боку, все еще отходя от своего оргазма. Мы лежим на расстоянии ладони друг от друга, как полтора месяца назад на траве в Михайловском. Что до оргазма, то с Изабеллой он, пожалуй, медленнее, чем с моим верным плакатом, изображающим Милен Демонжо, совершенно нееврейскую блондинку. Медленнее – да, и послабее.
Сосредоточенность и страсть исчезли с лица Изабеллы, осталась только почти материнская нежность. От усталости я засыпаю. Мне снятся рыженькая россиянка Мальвина и белокурая француженка Милен, идущие рука об руку по песчаной дороге мимо усадьбы Пушкина. Мне десять лет. Я подбегаю к ним, чтобы сообщить, как только что занимался любовью с женщиной, у которой имя не начинается с буквы «м», как у них.
Я пытаюсь их обнять, но руки мои проходят сквозь их тела, как сквозь воду. Я замечаю, что они стали удивительно похожими. Мальвина подросла, и волосы у нее посветлели, а у Милен на лице появились морщины. «Они стали двойняшками, – думаю я, – и мне никогда не придется заняться с ними любовью, потому что я навсегда останусь десятилетним».
Я просыпаюсь в сумерках, мне снова шестнадцать. Изабелла сидит на диване рядом со мной, прикрыв колени простыней и обхватив их руками, и смотрит на меня.
«Ты так по-хозяйски прижимал меня к себе во сне», – говорит она.
Я смотрю на нее отсутствующим взглядом.
«Так по-хозяйски, – повторяет она с гордостью, – будто я – твоя».
Последние выходные перед началом моего десятого – и заключительного – учебного года. Я уже начинаю скучать по привычному белому зданию школы, но эти чувства отгоняю. Лучше уж просто наслаждаться остатком летних каникул и не думать о том, как я буду сидеть на уроках у Изабеллы Семеновны.
