Пальцы так трясутся, что едва попадаю по кнопкам. Наконец вызываю экстренный номер. Заплетающимся языком объясняю адрес, стараясь вспомнить хоть какие-то португальские слова, одновременно переходя на английский. Вдруг быстрее поймут. Но оператор, кажется, не улавливает сути. Тогда я звоню Диего. Он обещает приехать и говорит, что сам наберет в скорую.
Я роняю телефон и возвращаюсь к Владу. Судороги стихли. Он лежит без движения, глаза прикрыты.
Хватаюсь за его запястье, под пальцами прощупывается слабый пульс. Грудная клетка то замирает, то судорожно вздрагивает, выхватывая неглубокий вдох. Осторожно поворачиваю его на бок, как когда-то видела в ролике, поправляю полотенце под головой. Глажу его по щеке, по плечу, шепчу, вслушиваясь в гул в ушах и почти не слыша собственного голоса:
– Милый… родной… держись, пожалуйста… Скоро придет помощь…
Слова сбиваются, горло сжимается от подступающих рыданий. Ненавижу себя в это мгновение за страх, за слабость.
В дверях спальни раздается испуганный голос:
– Мама?..
Оборачиваюсь. Алиса стоит в тени коридора, крепко прижимая к груди свою ракушку для Влада. Личико белое, глаза огромные, полные ужаса.
– Доченька, не заходи! – пытаюсь сказать твердо, хотя голос предательски дрожит. – Поиграй с котенком в детской, ладно?
– Что с ним? – спрашивает она, не двигаясь с места.
– Ему стало плохо… – говорю как можно спокойнее. – Но все будет хорошо, врачи едут. Иди, лапочка.
Попрошу Леонору приглядеть за ней. Мы привезли няню на остров, она живет в домике через дорогу – все стараниями Влада. А сейчас ему самому нужна помощь. И срочно.
Я снова беру в руки телефон, звоню ассистенту врача. Он хотя бы понимает по-русски.
Мне отвечают сразу, женщина слушает спокойно, задает вопросы, дает четкие указания. А вот на мой главный вопрос, что будет дальше, ответа не дает. Кроме одного: нужно как можно скорее возвращаться в Лиссабон. В клинику.
Я опускаю руку с телефоном, смотрю на Влада и моя душа разрывается от ужаса, а надежда, которая медленно, день за днем, прорастала внутри… сейчас она будто вырвана с корнем. И безжалостно раздавлена.
Прихожу в себя медленно. Будто всплываю со дна океана. Сначала мутный свет, потом звуки и, наконец, ясная поверхность, которая сопровождается вспышкой резкой пульсирующей боли, отдающей в затылок.
Я лежу на спине, уставившись в белый потолок. Вокруг стерильная чистота, современная обстановка, никакого крика петухов за окном. Боковым зрением вижу капельницу: по тонкой трубке течет прозрачная жидкость. К предплечью приклеен датчик, от пальца идет провод к монитору. Он негромко пищит. Все понятно без слов: после очередного приступа меня привезли в больницу.
Заебись.
Поворачиваю голову и морщусь от новой вспышки боли. Шея затекла и неприятно реагирует на движение. Сначала думаю, что один в палате, но взгляд цепляется за знакомый профиль. Таня спит, устроившись на кресле рядом с кроватью. Скрючилась в три погибели, плед слетел на пол. Наверняка полночи просидела, карауля.
Еще пару секунд смотрю на нее, ловлю себя на том, что невольно улыбаюсь. И тут же гашу улыбку. Чему радоваться? Картина-то так себе: слабый мужик с проводами и приступами, девушка, уснувшая в тревоге. Мрачная аллюзия.
Осторожно шевелюсь, чувствуя ломоту во всем теле. Будто меня избили. В пояснице стреляет при попытке подвинуться. И в голове звенящая пустота. Ноль концентрации. Я даже не могу вспомнить вот так сразу, какое из дел вел последним. Свое имя и подавно вряд ли выговорю.
Разозлившись, дергаю рукой, отчего датчики тут же срабатывают, писк становится громче и будит Таню. Она вздрагивает, сразу хватает меня за руку. Глаза распахиваются, в них паника, потом облегчение.
– Влад… Наконец-то! Ты как? – отводит прядь волос с лица, пытается улыбнуться.
Я сглатываю, язык саднит, видимо, прикусил. Еще и в горле пересохло. Откашливаюсь.
– Жив, – отвечаю хрипло, пытаясь придать голосу бодрость. – Все в порядке.
Совершеннейшая ложь. Но автоматическая, привычная. На каждое ее «как ты?» у меня теперь заготовлен дежурный ответ. Чтобы не волновались лишний раз.
Таня поджимает губы. Понимает ведь, что ни хрена не в порядке. Но кивает, гладит мою кисть.
– Может, врача позвать? Ты пить хочешь?
– Пить – очень, – признаюсь. – Но врача не надо, я пока нормально. Правда, – еле вспоминаю слова.
Меня самого удивляет, насколько спокойно звучит мой голос. Будто говорю о чем-то обыденном. Хотя внутри все сжимается: от боли, от досады… от страха, наверное. Потому что все надежды и иллюзии пошли крахом. Лечение-то, похоже, не помогло…
Пытаюсь сесть, но тело не слушается до конца. Слабость дикая, будто меня выжали как лимон. Подношу дрожащей рукой пластиковый стакан с водой к губам, медленно глотаю, затем бросаю взгляд в окно.
– Который час? – произношу почти по слогам.
Или лучше сразу спросить какой день недели?
– Почти семь утра, – отвечает Таня. – Ты… провел в отклике двое суток. У тебя был… – она запинается, словно боится произнести слово.
– Приступ, – подсказываю сухо.
