Двое суток, – повторяю про себя и заодно воспроизвожу хронологию произошедшего.
Очередной приступ. И все пошло по известному сценарию. Мерцание в глазах, странный металлический привкус во рту, а дальше провал и обрывочные впечатления, боль по нарастающей. С нейростимулятором ведь должно было бы быть иначе. Значит, что-то пошло не так?
– Алиса где? – спрашиваю, отхлебнув еще воды.
– С Ленорой. Ты… Ты уже в Лиссабоне. Диего помог все организовать. Точнее, из клиники, но он всем занимался. Я лишь паники, наверное, больше наводила…
Смотрю на ее бледное лицо, и волна нежности одновременно с чувством вины накрывает меня. За то, что разочаровываю и мучаю. Ну кто нормальный будет добровольно ночи напролет сидеть рядом с эпилептиком, считая каждый мой вдох?
– Мне жаль, – непроизвольно вырывается у меня.
Таня моргает:
– Что?
– Что тебе приходится через это проходить.
Она прикусывает губу, в глазах блестят слезы.
– Не говори глупости. Я же с тобой потому что люблю тебя. И никуда не уйду, слышишь? – последние слова она произносит почти сердито, словно я предложил ей уйти. Хотя и так знаю, что она не уйдет.
Такая не уйдет. И будет любить до конца. Жаль только, что ее любовь не спасет от того, что происходит. Ни меня, ни ее. Иногда чувства бессильны, как и медицина.
– Влад… – нежно, но настойчиво Таня дотрагивается до моей щеки, заставляя посмотреть на нее. – Врач говорил, что тебя стабилизировали. Стимуляция шла корректно. Но, вероятно, порог срабатывания слишком низкий. Они пересчитают параметры. Паниковать пока не о чем. Ничего ужасного не произошло. Я хоть и заплаканная, но все равно верю, что все получится, слышишь?
«Пока». Хорошее слово. То есть до следующего раза. До следующего приступа. А так да, ничего ужасного не произошло. Не первое мое посещение больницы. И, вероятно, не последнее.
Я киваю ей, не находя, что ответить. Таня продолжает, словно спешит вселить надежду:
– Ещё сказали, скорректируют дозировку лекарств. Это поможет.
Голос ее дрожит от напряженного оптимизма. И, наверное, это самое худшее. Придумывать в этой ситуации какие-то несуществующие сценарии. И я, сука, тоже ведь придумываю…
– Посмотрим, – говорю уклончиво, хотя хочется правду-матку.
Таня хочет что-то добавить, но в этот момент открывается дверь, и появляется медсестра – невысокая смуглая девушка в белом халате. Заметив, что я пришёл в себя, будто воодушевляется, подходит к кровати, смотрит на монитор и нажимает кнопку вызова врача.
– Доброе утро. Как мы чувствуем себя? – произносит на английском с заметным акцентом.
«Я в порядке, спасибо», – едва не огрызаюсь по-русски, но сдерживаюсь.
– Бывало и лучше, – отвечаю.
Она опять смотрит на монитор, удовлетворенно кивает:
– Судя по параметрам, сейчас все нормально. После серии приступов мы ввели вам диазепам, поэтому, вероятно, чувствуете слабость.
– Угу, есть такое, – бурчу я.
Она еще что-то говорит про анализы, про то, что меня подержат под наблюдением неделю-другую, и сейчас подойдет врач и все расскажет. Я почти не слушаю. Потому что каждый раз одно и то же. Знаю все наизусть. И торчать тут несколько дней – скука смертная.
Медсестра уходит, и вместо нее появляется врач. Рассказывает, что дальше ждет по лечению. Прогнозов таких оптимистичных, как вначале, уже не дает. По крайней мере, именно это я и слышу. Но Таня, кажется, принимает его слова наоборот с воодушевлением и надеждой. Или не до конца понимает, что еще два-три подобных эпизода – и нейростимулятор можно высовывать.
Врач уходит. Я прошу Таню открыть окно и смотрю в него, стараясь не нагружать мозги активностью. Но это как защитная реакция… Перебираю в голове фамилии, цифры. Мне пиздец как страшно лишиться вот этой разумной своей части. Пиздец как.
– О чем думаешь? – тихо спрашивает.
Медлю с ответом. Что ей сказать?
– Думаю, что вы с Алисой, должно быть, здорово перепугались, – ухожу от прямого ответа. – Прости, заставил понервничать.
– Все наладится, – снова берет меня за руку.
Я прикрываю глаза на пару секунд. Все наладится, конечно. Если эпилепсия не возьмет свое.
И сказать ей об этом тяжело. Хотя я знал, что все будет на грани в этих отношениях, когда дал добро. Но по-другому, наверное, и не смог бы в тот момент, а сейчас поздно включать обратку. Эгоизм это или голый расчет был, не знаю. Скорее слабость. Потому что впервые не смог тогда сказать «нет». И в первую очередь – себе.
Как и признавать сейчас, что облажался и подвожу другого человека. Я, выходит, обманул ее. Дал поверить, что мы победим заразу. Хотя знал, что шансов мало. Гореть мне за такое в аду. И за эти слезы на ее лице.
Свободной рукой неуклюже пытаюсь вытереть влажную щеку напротив.
– Если этот не поможет, есть другие способы… Мы еще поищем методики… Сейчас столько всего разрабатывают… – произносит, будто себя в первую очередь убеждает.
Спорить бессмысленно. Хотя мы обсуждали, что больше по врачам я ходить не буду. Но отнимать у нее сейчас надежду, когда она так расстроена, не хочу.
– Угу, – неопределенно мурлычу я и глажу ее щеку.
