Лена услышала автомобильный сигнал, расставляя на столе хрустальные бокалы. Чуть не уронила один на пол. Кинулась к двери. Её успела перехватить и прижать к своей груди Татьяна Андреевна.
– Ты куда, казачка? Осторожнее, на шею не кидайся. Помни, казак из похода может раненым вернуться!
– Ты откуда…– Лена остановилась, побледнела.
В зал вошел Дзебоев, за ним Кудашев. Они уже без шинелей, без ремней, без портупей, по-домашнему. Лена подходила к Александру Георгиевичу, не глядя на него, на звук, на родной запах, крепко сжав на груди руки. Остановилась, когда Кудашев нежно обнял ее за плечи.
– Здравствуй, Леночка!
Лена открыла глаза и увидела на синем суконном мундире аккуратную, размером со спичечную головку, штопку синими шёлковыми нитками. Ахнула.
Татьяна Андреевна была наготове. Крепко сзади взяла Леночку за талию. Встряхнула ее. Потянула к тахте.
– Саша! Лена! Посидите, пока, в сторонке. Саша, здравствуй, с приездом! – Татьяна Андреевна вскользь поцеловала Кудашева в щеку. – Саша! Успокой свою невесту. Она теперь от радости плакать будет!
– Саша! – Лена смотрела в его лицо счастливыми глазами полными слёз. – Ты вернулся? Ко мне вернулся!
Осторожно одним пальчиком потрогала штопку на его мундире, спросила:
– Ты ранен? В самое сердце?..
Кудашев пересел на тахте так, чтобы Леночка была с правой стороны, обнял ее за талию одной рукой.
– Да… Снова ранен. Снова в сердце – стрелой Амура! Знаешь такого кудрявого шалуна? Я люблю тебя!
Леночка пришла в себя:
– Так я тебе и поверила! – и, указывая на штопку: – Это что, отвечайте ротмистр Кудашев! Вы снова мой раненый воин? Перевязку будем делать? Забыли? – я сестра милосердия!
Кудашев коснулся губами её ушка:
– Конечно, будем. Последний раз мне ее в Ташкенте делали дня три назад. Там все нормально, абсцесса нет!
Хлопнула дверь. Вернулся Максим Аверьянович – полковник Баранов. В его руках несколько шампуров с парком. Вослед – казак Пантелеев с большой стеклянной «четвертью» красного сухого вина.
Баранов положил на блюдо шампуры, вернулся к Кудашеву, осторожно взял его за плечи, поцеловал в щеку.
– Здравствуй, Александр! С приездом! Сейчас кушать будем. Я шашлык задумал, тебе силы нужны… А Татьяна Андреевна говорит, пост, нельзя барашка резать. Вот, решили из осетрины. Вроде, не так грешно… Сейчас еще принесу, вы за стол идите!
Баранов вышел.
Лена прижалась к Кудашеву, насколько позволяли приличия.
– Где ты был? Куда ездил? Расскажешь? Я извелась. И не только я. Максим Аверьянович на валерьянку перешел. Владимир Георгиевич вообще перестал разговаривать. Сядут рядом, закурят и молча в окно смотрят… Потом Дзебоев встанет и молча уйдет. Не здороваясь, не прощаясь. Мы с тобой своих родителей потеряли, а они – своих родных детей. Если ты сам не понял, знать должен – ты для них родной сын! Если бы не вернулся, не знаю, что с ними самими стало бы! А я знала, что тебе было плохо, очень плохо… Плакала. А потом стала думать, что ты меня бросил. Горько было. Ты же не бросишь меня? Нет?..
– Нет. Никогда. Глупая, тоже Лермантова начиталась. Как Бэла Печорину… Я казак, в походе со мной только шашка! Я подарок тебе искал. Нашел, привез. Держи! – Кудашев протянул Лене картонную круглую бонбоньерку в тисненых золотом сердечках, перевязанную ленточкой с бантиком.
– Ой! Что это?!
– Открывай, смотри… Бирюза от Кудашева!
Не только Леночка получила подарок. Баранов – пенковую трубку в гуттаперчевом футляре, а Татьяна Андреевна – шелковый французский зонтик. Ужин был тих и скромен. Ни «четверть» с красным вином, ни штоф с армянской тутовкой распечатаны не были. После чая женщины принялись разбирать привезенную Кудашевым корзину с газетами и журналами, набранными Александром Георгиевичем на бесчисленных станциях за весь долгий путь, по принципу: это нам – это вам! В стопку «нам» откладывались французские журналы мод «La mode journal», «La mode illustree», русский журнал «Парижанка». В стопку «вам» - столичные газеты, журналы «Нива», «Огонёк», «Вокруг света» и прочие.
Резная кукушка высунулась из дубового домика на стене зала и прокуковала полночь.
Кудашев прощался с Леной:
– Я с тобой и только с тобой десять дней! Все вечера наши. В синема сходим на «Оборону Севастополя»! Отпуск по состоянию здоровья. Сейчас к Георгию Владимировичу едем, совещание срочное, у него и заночую!
*****
В доме у Дзебоева на Козелковской Кудашев был впервые. Узкая калитка, ворот нет. Цепной кобель – кавказская овчарка. Дом в один этаж на четыре комнаты. Во дворе флигель. Вернувшегося хозяина встречают пожилые супруги – прислуга.
Дзебоев от ужина отказался, но распорядился подать чай и приготовить спальню для гостя.
Присели у топившейся печи. Кудашев за дорогу в продуваемом ветром фаэтоне Дзебоева успел озябнуть. В Асхабаде к ночи снова подморозило. Дзебоев открыл дверцу печки, разворошил угли, подкинул пару поленьев.
– С чего начнем, Александр Георгиевич?
– Давайте с конца, Владимир Георгиевич! Столько всего было. К утру разберемся. Можно я начну?
– Начинайте.
Кудашев вынул из кармана отцовский, изуродованный пулями, портсигар.
