– Вот оно что! – протянул Дзебоев. – А я-то в недоумении! Получил несколько шифрограмм из Петербурга, от Джунковского, с информацией о происшествии. Теперь вижу, что тебе жизнь спасло!
– Не только мне, Владимир Георгиевич, и отцу тоже. Мистика. Один и тот же портсигар дважды спасает жизнь сначала отцу, а потом и сыну. И это ваш подарок, портсигар с тамгой рода Дзебоевых!
– Никакой мистики, все логично. Просто одни стрелки предпочитают целиться в голову, а другие – в сердце! Два раза – это просто случайность. Третьего раза может и не быть. Береги теперь голову.
– Постараюсь.
Дзебоев достал из кармана свой собственный и поставил оба портсигара на стол. В полированной дамасской стали отражался огонь из открытой печи. В мерцающих бликах ясно были видны рога тура.
Кудашев вынул из кармана и поставил на стол третий портсигар.
– Владимир Георгиевич! Разрешите мне сделать и вам подарок, вернуть утраченную реликвию роду Дзебоевых.
– Не может быть! – Дзебоев взял портсигар в руки, повернул его, увидел вделанный в корпус камешек бирюзы, поднес к огню, прочел вслух вырезанную на камне надпись: – «Черменъ».
– Чермен… сын! Откуда это у тебя, Саша?
– Долго рассказывать, Владимир Георгиевич. Расскажу – с самого начала! Но попробуйте открыть портсигар. Я не стал, стенки несколько смяты, внутренняя половина не выходит.
Дзебоев столовым ножом отогнул смятый стальной край портсигара, попросил Кудашева:
– Помоги вынуть!
Портсигар был раскрыт. Его внутренняя часть была плотно забита бумажными и картонными листочками. С помощью того же столового ножа с величайшей осторожностью был извлечен один из картонных прямоугольников, за ним второй, третий… Пенал был опустошен.
С картонного листа на Дзебоева и Кудашева смотрела молодая красивая женщина в европейской шляпе со страусовым пером. На втором – сам Владимир Георгиевич в мундире с эполетами подпоручика. На третьем...
Дзебоев уронил половинку портсигара на паркетный пол. Из его глаз сами собой бежали слезы.
– Владимир Георгиевич! Вам плохо?!
– Это моя семья! Привет с того света. Дом сожжен, разграблен. Все убиты! Как это могло сохраниться?! – Дзебоев торопливо стал раскладывать на столе фотографии, наклеенные на картонные паспарту с тисненными серебром рамочками и виньетками «Владикавказъ. Фотографiя А.К.Джанаевъ-Хетагуровъ», «Светопись Г.Г.Квитонъ. Владикавказъ. Александровский проспект, дом № 19»...
Фотографии небольшого размера, так называемые – «визитные». Ни одной парной или общей, они бы в портсигар просто не поместились. Среди фотографий коричневый от времени неровно оборванный лист оберточной бумаги с письмом старославянскими буквами, но не на русском языке. Кудашев подал его Дзебоеву.
– «Хжларзжрдж зынарг фыд, байрай! жз ужрыкк фырт Черменъ…», – начал читать Дзебоев. Повернул голову к Кудашеву: – Здоровается со мной… Это пишет мой сын Чермен! Сомнений нет, только я мог называть его «ужрыкк» - ягнёнок!
__________________________________________
* Аланский. Добрый дорогой отец, здравствуй! Я твой ягнёнок, сын Чермен…
__________________________________________
Дзебоев пробежал глазами письмо, показал Кудашеву дату в его конце – 1907 год.
– Здесь непонятная смазанная строка… Персия… Исфахан. Письмо написано в девятьсот седьмом в Исфахане! Его не убили в девятьсот пятом! – Дзебоев улыбался, но из его глаз шли слезы, которые он не пытался скрыть от Кудашева.
– Да, это правда, эта дата совпадает с событиями, о которых мне рассказал армянский купец Самвел Татунц. Начинаю рассказывать?!
– Подожди… Теперь не спеши. Свершилось великое чудо. Можно как угодно называть – стечение случайных обстоятельств, судьба, рок… Один шанс из миллиона – это милость Всевышнего! Прошу тебя, Саша, пройди в свою спальню минут на десять. Я тебя позову. Потом расскажешь…
В комнате для гостей горела свеча. Кудашев присел на краешек тахты. Смотрел в окно на падающие снежинки. Где-то далеко пролаяла собака. Скрип снега под ногами позднего прохожего. И снова тишина. И в этой тишине Кудашев вдруг услышал тихое пение. Прислушался. Узнал голос Дзебоева. Владимир Георгиевич в полголоса пел молитву «Богородица, Дева, радуйся!» на осетинском… Несколько минут тишины, потом громкий зов: «Саша, идем ужинать!».
Вот и здесь не пригодился штоф тутовки из запасов Самвела Татунца. Стол был почти традиционным осетинским: кувшин домашнего пива, три пирога с сыром, варёная баранья голова на деревянном блюде, соленые огурцы, чеснок и баклажаны, балык из копчёной осетрины, жареный картофель в хлопковом масле, горячий лаваш!
Заметив вопросительный взгляд Кудашева, переведенный на него с мясного блюда, Дзебоев извиняющее развел руками:
– Не грех, что в уста, грех – что из уст!
Рассказ Кудашева, а потом его обсуждение, сопоставление двух источников информации, бесчисленные предположения растянулись на всю долгую зимнюю ночь. Кудашев и не заметил, как очутился в горизонтальном положении на пуховой перине под пуховым одеялом. Проснулся только в полдень. Когда лег, и когда встал Дзебоев, для него осталось тайной.
*****
