Лорд Биконсфилд, не особенно церемонясь, сообщил графу Шувалову тоном похожим на приказ:
– Её величество королева повелела сделать всё возможное, чтобы на конгрессе в составе русской делегации не было графа Игнатьева.
Видимо, у лорда были некие основания для того, чтобы подобным тоном разговаривать с российским послом. Лишь посол, попавший в умело расставленные сети английской закулисы, мог позволить представителю другой державы, даже если он и премьер, так разговаривать с собой.
Нельзя также исключать, что это была инициатива самого Дизраэли. Он хорошо помнил, сколь убедителен был граф Игнатьев в беседах с ним и с королевой по Восточному вопросу. Поскольку её величество поручила ему возглавлять делегацию на конгрессе, то в графе Игнатьеве лорд Биконсфилд видел своего основного соперника.
Такого же мнения был и Солсбери на основе опыта, полученного им на Константинопольской конференции. Солсбери решил действовать по двум направлениям. Он послал соответствующую депешу Лофтусу, чтобы посол задействовал свои доверительные контакты в окружении царя, чтобы Игнатьева не включали в состав делегации.
Подобное указание было дано английскому послу в Берлине, чтобы хозяева будущего конгресса выразили своё нежелание в присутствии Игнатьева в составе русской делегации. Для Берлина такой сигнал был весьма желателен.
Когда император Вильгельм I получил от своего посла в Петербурге депешу, сообщавшую о возможном включении в состав русской делегации графа Игнатьева, он тут же написал Бисмарку письмо. В нём он обязал канцлера «шепнуть» в Петербурге кому следует, что такая новость способна «заставить его заболеть». Поскольку «появление графа Игнатьева ему лично будет в высшей степени неприятно и вредно для успеха переговоров», и что он «настойчиво желает, чтобы граф не появлялся на конгрессе, и чтобы осуществилось предыдущее обещание Горчакова, что Игнатьев не приедет».
Бисмарк поручил германскому послу проинформировать об этом Горчакова.
Светлейший князь не без скрытого удовольствия довёл до сведения государя желание коронованного дядюшки царя.
Однако Александр II, по личному опыту зная, насколько полезен на предстоящем конгрессе может быть Игнатьев с его компетенцией по Восточному вопросу, не согласился с желанием германского императора. Горчаков, преодолевая внутреннее напряжение, вынужден был заявить германскому послу Швейницу:
– Я не меняю своей точки зрения на нежелательность появления Игнатьева в Берлине. Но государь хочет этого. И я пошлю Игнатьева. Я должен назначить его, так как он обладает необходимыми знаниями…
Именно этого, глубокого владения Игнатьевым всей той материи, которая касалась проблем славянского населения на Балканах и политики Турции, а также знания им в деталях той закулисной игры, которую вела каждая из европейских стран в регионе и вокруг Балкан, более всего опасались будущие участники конгресса со стороны западных стран.
Это с красноречивой очевидностью подтверждается шифровкой, которую после беседы с Горчаковым направил Бисмарку посол Швейниц, сообщавший, что Игнатьев продолжает оставаться влиятельной фигурой, поскольку «на нём оправдывается положение, что знание есть сила, когда дело идёт об особенностях географического и этнографического характера. В этих вещах он – единственный зрячий среди слепых».
Горчаков испытывал к Николаю Павловичу давнее нерасположение, если не сказать неприязнь. В значительной степени объяснение этому крылось в опасениях светлейшего князя возможным предпочтением императором кандидатуры Игнатьева на пост канцлера, учитывая преклонный возраст и состояние здоровья Горчакова. Шансы Николая Павловича в глазах Александра II возросли после подписания им выгодного для России Сан-Стефанского договора. И вполне можно предположить, что светлейший князь опасался возможного очередного дипломатического триумфа графа на предстоящем конгрессе.
Остаётся только сожалеть, что Горчаков даже в интересах государства оказался не в состоянии преодолеть личную антипатию, чтобы усилить российскую делегацию столь сведущим участником, с качествами блестящего полемиста и железной волей, каким был граф Игнатьев.
Вот тут-то как раз и заработали тайные механизмы английской и германской дипломатии. Они потому остаются тайными, что автору не удалось найти следов, каким образом всё-таки удалось недоброжелателям графа Игнатьева подключить к этому весьма щепетильному делу «большую артиллерию». Великий князь Николай Николаевич начал убеждать своего самодержавного брата не направлять на конгресс графа Игнатьева. Злопамятным оказался-таки великий князь: припомнил он своенравному графу неприятный разговор в Адрианополе.
Царь уступил просьбам, утвердив делегацию в составе Горчакова, Петра Шувалова и посла в Берлине Павла Убри. Александр II надеялся, что светлейший князь с его опытом и осведомлённостью во внешнеполитической сфере и не раз блестяще доказавший своё умение убеждать собеседников сможет выполнить данные ему директивы.
