После Апрельского восстания болгар война России с Турцией, несмотря на активные дипломатические маневры правительства российского императора по сохранению мира на континенте, всё отчётливее переходила в практическую плоскость.
Поэтому 16 апреля 1877 года состоялось подписание русско-румынской военной конвенции. Румыния разрешала русской армии передвигаться по её территории, пользоваться железными дорогами, почтой и телеграфной связью. Россия предоставила Бухаресту крупный заем в два миллиона золотых рублей и поставила оружие, лошадей и военное имущество.
Вместе с русскими частями на войну направились болгарские дружины ополченцев, снаряжённых и вооружённых на средства славянских благотворительных комитетов.
Александр II счёл необходимым направить личное письмо германскому императору. В ответном письме Вильгельм I заверял племянника в неколебимых чувствах и выражал пожелания успехов.
Подталкиваемый своим министром-президентом Отто фон Бисмарком немецкий монарх добился-таки, чтобы Россия – соперница Германии увязла в войне с Турцией.
Железный канцлер пригласил для беседы российского посла Павла Петровича Убри.
Он был потомственным дипломатом. Его отец Пётр Яковлевич с 1835 года до своей смерти в 1848 году был посланником при Германском союзе. Он был голландского происхождения и являл собой пример типичного представителя «гнезда канцлера Карла Нессельроде». Когда-то под началом Петра Яковлевича службу в министерстве начинал Александр Сергеевич Пушкин.
Сын Петра Яковлевича, Павел, в отличие от своего батюшки, изменил приоритеты: находясь на службе в Вене в качестве коллежского советника, он зарекомендовал себя как доверенное лицо русского посла князя Александра Михайловича Горчакова. Князя не очень жаловал тогдашний канцлер, о котором Ф.И. Тютчев оставил весьма красноречивый психологический портрет:
Добрые отношения Горчакова и Павла Убри сохранились и в последующем, когда князь по воле императора занял пост канцлера.
Российский посол явился к Бисмарку в своём обычном партикулярном наряде: в черном фраке, застёгнутом на верхнюю пуговицу, белой сорочке со стоячим воротником, повязанным чёрным галстуком-бабочкой, в чёрной жилетке и светлых брюках.
Он был низкого роста, с невыразительной физиономией, украшенной, если так можно сказать, жидкими белесыми бакенбардами. Наряд сидел на нём мешковато. Внешностью своей он мало напоминал привычный по тем временам тип лощённого дипломата. И рядом с могучей, монументальной фигурой министра-президента, который встретил посла снисходительным кивком, Убри смотрелся не очень-то респектабельно.
В разговоре с ним Бисмарк не стал затруднять себя изысканными выражениями. Довольный результатами своих внешнеполитических комбинаций, он коротко, словно чеканя команды на плацу с гренадёрами, решительным тоном произнёс:
– Со стороны Германии было бы преступлением действовать во вред русским интересам.
Заметив устремлённый на него пристальный взгляд посла в ожидании разъяснений высказанного им тезиса, Бисмарк продолжил:
– Заверьте своего императора в нашей полной лояльности. Германия не может действовать по-иному. Мы отозвали нашего посла в Константинополе барона Вертера. Вместо него направили барона Ройса.
Как будто лояльность Германии в том и состояла, чтобы заменить посла в Константинополе послом, до этого служившим в Санкт-Петербурге…
Убри кивнул в знак понимания, Догадавшись, что Бисмарк, в глазах которого можно было прочесть, что он хотел бы завершить беседу, посол поднялся, отвесил поклон и чинно вышел.
В отличие от Берлина особое раздражение началом военных действий российской армии проявил Лондон. Дизраэли поручил министру Дерби вызвать посла Шувалова и вручить ему ноту с требованиями получить от России твёрдые заверения в том, что военные действия России не будут нацелены на проливы, Суэцкий канал, Египет и Персидский залив. В английской печати, как по мановению руки, развернулась ожесточённая антироссийская истерия. Это не могло не вызвать ответной реакции в России.
В направленной в Лондон депеше посол Лофтус свидетельствует:
«Антианглийские настроения в Санкт-Петербурге усилились. И моё положение не стало «бархатным». Но я был осторожен, чтобы не допустить ни одного неудачного слова, которое могло бы оскорбить или вызвать раздражение русских. Князь Горчаков, – продолжал лорд в депеше, – в сопровождении барона Жомени и многочисленных чиновников министерства выехал в Румынию, чтобы быть вблизи Императорской Главной квартиры армии. Накануне своего отъезда князь признался мне на французском языке, что, «несмотря на преклонный возраст и предстоящие тяжкие испытания, он при столь серьёзных обстоятельствах не мог колебаться в исполнении воли своего государя».
