– Дизраэли вместе с королевою, – говорил он Милютину, – стараются ещё более возбудить против нас турок. Они хотят подготовить общественное мнение в стране, чтобы снарядить 20 тысяч десанта. Англичане предоставляют Порте фальшивые корреспонденции о том, будто бы наши войска совершают жестокости над мирным населением. Но даже английские корреспонденты, которые здесь аккредитованы, свидетельствуют, напротив, о добром сердце и удивительном великодушии нашего солдата касательно раненых и мирных турок. Андраши тоже фальшивит с нами и поддерживает надежду в Англии, что вместе с нею соединится для противодействия нам. Такое двуличие вредно уже потому, что может стимулировать Дизраэли к непосредственному столкновению с нами.
Игнатьеву приходилось учитывать, что император особое расположение проявлял к немецкому военному агенту Вердеру и австрийскому Бертольсгейму.
Читатель из предыдущего повествования помнит, что аналогичные симпатии у Александра II были и к послам этих стран. Царь приглашал их неизменно к столу и усаживал на почётных местах. Видимо, тут дело было не в персоналиях. Государь тем самым хотел подчеркнуть свою верность «Cоюзу трёх императоров».
По наблюдениям Игнатьева, Вердер отличался хорошей информированностью о происходящем на отдельных участках фронта. Он подошёл к своей миссии системно: разослал в отдельные отряды своих офицеров, которые были обязаны регулярно присылать ему свои донесения. На основе его депеш Берлин выразил протест Порте против случаев зверств турецкой военщины.
Не заладились отношения у Игнатьева с австрийским военным атташе – флигель-адъютантом Бертольсгеймом. Австриец раздражал его своим неприятным характером, в котором выпирало высокомерие. Однажды Николай Павлович признался Милютину:
– Сегодня у меня были «кислые объяснения» с австрийцем.
– А в чём дело? – поинтересовался военный министр, которому тоже приходилось не однажды ставить австрийца на место.
– Видите ли, этот представитель нашего мнимого союзника пытался сделать замечания по поводу частого появления в Императорской квартире посланника Милана Катарджи – дяди Милана.
– Собственно, а его-то какое дело? – с иронией проговорил военный министр.
– Он даже попытался заявить мне претензию, чтобы я перед ним отчитывался о том, что происходит между нами и Сербией. И настаивал, чтобы мы воспрепятствовали сербам возобновить войну с Турцией.
– Вот как избаловал австрийцев светлейший князь! – заметил Милютин.
– Я довольно резко осадил его, дав ему понять, что я не привык подчиняться никаким иностранным требованиям. С Австро-Венгрии довольно и того, – добавил я, – что она за собою выгоды большие обеспечила, заставляя нас таскать каштаны из огня и тому подобное.
– Австрийцы явно потеряли чувство меры, – возмутился военный министр.
– Вот именно. – В тон ему ответил Николай Павлович. – Лучшим доказательством, что мы бережём чрезмерно австрийские интересы, служит то, что мы пренебрегли румынскими и сербскими диверсиями, которые могли бы оттянуть от нас часть турецких войск и облегчить переправу, но мы, зато имеем теперь 70 тысяч турок в Плевне, на фланге, и задержаны в нашем движении. Нельзя же вечно злоупотреблять рыцарством государя, на которое ссылаются австрийцы, и детским великодушием России, чтобы заставлять нас проливать кровь и тратиться в угоду иностранцев, ничего для нас не делающих.
Николай Павлович мгновение помолчал, затем продолжил:
– Бертолсгейм довёл цинизм до того, что возразил мне, будто бы императору Францу Иосифу будет приятно, если сербы и румыны останутся безучастными, а вместо них России ничего не стоит привести ещё 100 тысяч человек своего войска!
– Для меня это совершенно непостижимо! – воскликнул в сердцах сдержанный по характеру Милютин.
– Покорно благодарю! – сказал я ему. – Вы хотите сделать русского человека пушечным мясом в угоду европейским домам и дипломатам. Положение неравное. Вы принимаете нас за наивных людей, которые привыкли только быть обманутыми. Это – злоупотребление нашей доброй волей. Мы будем верно выполнять невыгодные для нас обязательства, которые заключили с вами в Райхштадте и Вене (
Об этом разговоре я рассказал государю.
– И как он отреагировал при его показных симпатиях к австрийцу и немцу? – спросил Милютин, уголки губ которого показывали откровенную иронию.
– Он остался доволен. И сказал, что претензии австрийцев превышают меру.
