Я не разделяю Вашего мнения, что тот план, которому бы следовали сплоченно и твёрдо, предотвратил бы это ужасное состояние. Единственным результатом этого было бы привязать нас к вам как вашего сообщника в войне, которую мы не одобряем и о которой сожалеем. Возможно, что вы в России позволили себе повестись как сантиментами, так и расчётом. Но не стоит винить тех, кто действует более разумно и обдуманно. Я признаю хорошие и благородные качества, которые Вы приписываете русской нации. Но не пытайтесь возлагать ответственность за эту войну на плечи других. Это относится исключительно к России. Это она отделилась от европейского концерта. Это она одна из всех великих сил прибегла к силе оружия для целей, которые могли быть достигнуты мирными средствами. Вы можете вспомнить замечания, которые я адресовал канцлеру в Вашем присутствии, что «мы все окажемся в одной лодке и что он не должен отделять себя от нас». Апокрифическое замечание одного из наших министров, которое Вы цитируете и которое Вы осуждаете с «библейским» пылом, было глубоким желанием употребить все усилия для сохранения мира, разрушенного теми, кто желал и убеждал в необходимости войны. Сейчас я прекращаю защищаться от Ваших упрёков. Прошлое безвозвратно. Давайте обратимся к современности и к будущему. Наступило время для того, чтобы ужасное кровопролитие прекратилось вместе со страданиями и невзгодами, которые следуют за ними. Гуманность – это долг человека. Она требует всеобщего благополучия. Настоящий кризис – это результат, которой, я не сомневаюсь, по своей природе будет удовлетворять потребности военного честолюбия и приведёт Европу к неисчислимым жертвам. Я убеждён, что император, чьи миролюбивые устремления хорошо известны, никогда не хотел войны. Он будет рад завершить её к чести своей страны. Отсутствие амбициозных взглядов у части русских, как Вы говорите, требует усилить работу по достижению мира, который в интересах каждого. Возвращение императора в Петербург будет содействовать скорейшему завершению этого дела. Я хотел бы завершить следующим пророчеством. Если бы мир был достигнут на базе условий, удовлетворяющих Европу, то Россия в скором времени увидела бы, что Англия – лучший и наиболее заслуживающий доверия и наиболее полезный для её друзей союзник».
Между тем война затягивалась. Сведения, имевшиеся в штабе Непокойчицкого о слабости турецкой армии, были преувеличенными.
На Кавказском театре вся Армения и немалая часть Анатолии были в руках русских, когда под Карс прибыл великий князь Михаил Николаевич. И как отмечал Игнатьев, «всё пошло скверно». Безрезультатно бомбардировали Карс. Русский отряд, победоносно шедший к Эрзеруму, поспешно отступил, чтобы идти на выручку гарнизона, оставленного в Баязете и доблестно отбивавшего несколько штурмов турок…
Неудачи на Болгарском и Кавказском театрах военных действий летом 1877 года побудили российское правительство провести зондаж через английского военного агента в России Уэлсли (Велеслей) о возможном посредничестве англичан в переговорах с Турцией относительно заключения мира.
Но британцы отказали. Лондон был раздражён словами Александра II, сказанные им в беседе с Уэлсли, что «нынешняя английская политика поощряет турок, следовательно, затягивает войну».
В специальной ноте от 2/14 августа 1877 года Дерби заявил, что правительство её величества королевы не намерено отступать от политики строгого нейтралитета, да и вряд ли Порта согласиться с русскими условиями.
Правительство её величества было весьма заинтересовано в том, чтобы Россия как можно основательнее увязла в этой войне. Но когда станет очевидной победа русского оружия, вот тогда кабинет её величества сразу забудет о своём нейтралитете и начнёт оказывать давление на Санкт-Петербург с целью скорейшего заключения мира с турками.
Уэлсли вёл себя деликатно в общении с Николаем Павловичем. Во второй половине июля состоялся их очередной разговор. Игнатьев, не скрывая возмущения, проворчал:
– Его императорское величество государь возмущён той чудовищной ложью, которая распространяется о русских войсках в Англии…
Уэлсли смутился. Уголки его губ опустились, что свидетельствовало о растущей в его душе досаде. Он понимал, что возражать в этой ситуации бессмысленно. Ему, как и другим зарубежным представителям, находящимся при действующей русской армии, был очевиден героизм русских воинов и их благородство. Он не сразу нашёлся, что ответить.
После небольшой паузы Уэлсли, обдумывая каждое слово, нерешительно проговорил:
– Ваше превосходительство, доложите его величеству, что я готов отправиться в Лондон, если моей поездке будет придан характер специальной миссии российского императора, поскольку по собственной инициативе я не могу покинуть место своего пребывания.
Чтобы предупредить возможные недоразумения, которые могла вызвать эта поездка, Николай Павлович настойчиво разъяснил ему:
