На следующий день Игнатьев получил несколько шифровок от Горчакова. В них канцлер сообщал о том, что Андраши, познакомившись с проектом мирного договора с Турцией, энергично возразил тому, чтобы этот договор был заключён на двусторонней основе. На этом основании светлейший князь предписывал Игнатьеву придать будущему договору прелиминарный (
Телеграммы вызвали у Игнатьева недоумение и полное разочарование. Он понял, что светлейший князь в очередной раз спасовал перед напором Вены в её стремлении не допустить укрепления позиций России на Балканах. Он с горечью подумал:
«Эта почти рабская подчинённость и постоянные уступки Европе будут дорого стоить России…»
Исходя из своего опыта, он отчётливо сознавал, что на европейской конференции Россия окажется перед лицом скоординированной линии других держав. Именно поэтому Лондон и Вена, заранее уверенные в успехе, так настойчиво склоняют Санкт-Петербург согласиться на такую конференцию. Николай Павлович также был убеждён, что, в конце концов, России придётся поступить вопреки своим национальным интересам.
По пути из Бухареста Игнатьев посчитал целесообразным посетить наследника, штаб-квартира которого находилась в это время в Брестовицах, недалеко от Рущука. После обеда, устроенного великим князем в его честь, Николай Павлович посвятил Александра Александровича в содержание своих переговоров в Бухаресте и рассказал о проекте мирного договора.
Цесаревич внимательно его выслушал, сопроводив убедительный рассказ глубокомысленным заключением:
– После тех жертв, которые понесла Россия в этой войне, никто не посмел бы потребовать меньшего от Турции.
Николай Павлович, глядя на него, отметил про себя, что военная форма с эполетами и аксельбантами делала его мужественным. Его румяное лицо свидетельствовало об отменном здоровье и бодрости духа.
– По правде сказать, – признался наследник в порыве откровенности, – я был удивлён, что дядя в Адрианополе поспешил подписать с турками договор о перемирии. По-моему, можно считать неудачным этот первый шаг к миру.
Игнатьев слушал его, соглашаясь мысленно с позицией наследника.
Желая поощрить своего гостя, великий князь на прощание сказал:
– Я верю, Николай Павлович, что ваше присутствие в Главной квартире изменит положение. И вы поставите каждого на его место.
Эти слова наследника придали графу уверенность. И он, несмотря на любезное приглашение великого князя погостить у него несколько дней, поспешил отбыть к цели своего путешествия.
Дорога зимой через Балканские горы всегда связана с немалыми испытаниями. А начало зимы 1878 года было здесь особенно лютым.
Не будем утомлять читателя подробностям путешествия Николая Павловича через Балканский хребет, упомянем лишь то, что на вершине горы Шипка он чуть было не погиб, когда его экипаж сорвался в пропасть. По счастливой случайности он был спасён. Словно Проведение позаботилось о том, чтобы Игнатьев выполнил возложенную на него историческую миссию.
Ранним утром 24 января граф прибыл в Адрианополь. Главнокомандующий принял его с искренним радушием как старого приятеля по военной академии. Николай Николаевич стал расспрашивать его о государе, петербургских новостях. Поинтересовался здоровьем родителей, жены и детей. У него было хорошее настроение после спокойного, глубокого сна в полной уверенности, что проделанная им работа сулит мир и спокойствие стране, а ему – славу и новые награды.
Николай Павлович, отхлебнув из чашечки с монограммой великого князя густого, горячего кофе, начал рассказывать о совещании у государя. И вдруг, словно проснулось в нём дремавшее прежде донкихотство, он потерял присущую ему всегда учтивость в беседах с главнокомандующим и, поддавшись минутным эмоциям под влиянием фразы наследника о первом шаге к миру как «неудачном», неподобающим тоном спросил:
– Ваше высочество, зачем было нужно спешить с перемирием?
Главнокомандующий, не ожидавший такого обращения от гостя, которого он принял с почтением, побледнел и не нашёл сразу, что сказать.
– Ведь военные и политические задачи России не допускали этого, а русские войска пока не достигли стен Константинополя, – продолжал Игнатьев, которого неуправляемые эмоции, словно сорвавшаяся лавина с горы, потянули в пропасть скандала.
В комнате повисла тяжёлая пауза. Великий князь то бледнел, то вспыхивал пятнами. Он боролся с собой, чтобы не нагрубить гостю за его вызывающую нетактичность. К грубому общению с подчинёнными приучила его фронтовая обстановка. Не хотел он также терять благодушного настроения после очевидных успехов его армии.
Граф понял, что он хватил через край. И попытался спокойным тоном исправить свой промах:
– Ваше высочество, вы же знали волю государя. Об этом он телеграфировал вам.
