На следующий день, 23 января, дела улучшились. В 5.00 движение возобновилось. К 7.00 мы вместе с 16-й моторизованной дивизией миновали две русские позиции. Когда я остановился в моем „кюбеле“ на вновь занятой позиции, кто-то воскликнул: „Этот русский еще живой!“ Секундами ранее русский мог бы посеять панику из своего пистолета-пулемета, но мой сообразительный адъютант повалил его в снег и вырубил его. Мы продолжили наступление, пока не остановились перед Манычской. Русские запросили по радио горючее, сообщая, что у них осталось только 15 танков.
24 января мы достигли переправы через Маныч перед Манычской. Перед ней русские удерживали плацдарм. Их танки были закопаны и устояли против трех наших атак. Наши войска уже давно научились вести такие бои, и наши потери оставались относительно небольшими. Однако, вместо того чтобы остаться на своих позициях, русские имели тенденцию убегать от наших танков и сами несли чудовищные потери под нашим огнем.
25 января я атаковал Манычскую снова, используя тщательно разработанный по срокам план ведения огня. Чтобы выманить русские танки из своих окопанных позиций, я провел против другого места сильную и длительную огневую подготовку, при этом все имеющиеся батареи стреляли попеременно фугасными и дымовыми снарядами. Разведывательные машины, бронетранспортеры и грузовики затем предприняли сильную отвлекающую атаку в дыму. Находясь на холме, я наблюдал, как окопавшиеся русские танки ожили, покинули свои позиции и двинулись в тыл позиции, подвергшейся этой отвлекающей атаке. Затем огонь всей имеющейся артиллерии был быстро перенесен к месту настоящей атаки. Только одна батарея продолжала стрелять дымовыми снарядами в направлении отвлекающей атаки. Затем я пустил в атаку свои танки.
Русская оборона рухнула. Мы захватили их танки с тыла, уничтожив примерно 22. Их пехота предприняла серию бессмысленных контратак, а потом была уничтожена при отступлении. Моя пехота на мотоциклах и танки преследовали бегущего неприятеля до позднего вечера. 3-й гвардейский танковый корпус был уничтожен. Наши потери составили 1 убитый и 14 раненых. Это была одна из тех редких акций, когда я сумел контролировать как войска противника, так и свои собственные войска согласно твердому плану. Тем не менее, мы не могли в полной мере насладиться этим успехом, хотя он имел столь решающее значение для общей ситуации. Вечером того очень удачного дня я записал в своем дневнике:
„Сталинград тяжким грузом давит на все наши умы. Несравненная героическая борьба теперь подходит к концу. Остается под вопросом, будем ли мы в состоянии спасти остатки Шестой армии. Снабжать их очень трудно, потому что они потеряли все свои аэродромы. С другой стороны, они продолжают блокировать все русские линии снабжения и ослабляют силу их южного крыла. Возникает вопрос, не лучше ли было бы оставить Сталинград. Я верю, спасение было бы возможным, если бы итальянцы удержали свои позиции. Если спасение не увенчается успехом, а это весьма вероятно сейчас, то эти войска погибли. А сколько их было? Никто не знает наверняка. Они, естественно, преувеличивают свою численность в отчетах, чтобы им поставляли побольше, так что вероятна разница в несколько десятков тысяч. Около сорока тысяч раненых были вывезены самолетами. Многие умерли. Но их все еще остается очень много. Однако мы должны оставаться твердыми в этих меняющихся военных ситуациях. Меняющиеся ситуации существовали всегда. Тем не менее с миллионными армиями, численность погибших, естественно, выше, чем во времена Пруссии“»[522].
