Когда меня, уже одетую в темное, простое платье без всяких украшений, повели по коридорам, случилось нечто невообразимое. Из-за поворота, сметая все на своем пути, появился де Лоррен. Его лицо было искажено яростью и растерянностью. Он был не напыщенным павлином, а загнанным зверем.
— Это недоразумение! — кричал он, обращаясь больше к стражникам, чем ко мне. — Я требую остановиться! Я сейчас же пойду к королю! Я все решу!
Он пытался приблизиться ко мне, но старший из гвардейцев грубо преградил ему путь алебардой.
— Приказ Его Величества, месье герцог. Не мешайте исполнению.
Лоррен замер, его взгляд, полный бессильной ярости, впился в меня. Он был ошарашен. Его великая игра рушилась на глазах, и он не мог ничего поделать. Он, могущественный герцог, был бессилен перед прямым приказом короля.
— Елена! — выкрикнул он уже мне вслед, и в его голосе впервые прозвучала не расчетливая страсть, а отчаяние. — Держись! Я вызволю тебя! Это ошибка!
Я не обернулась. Его слова были пустыми. Он был частью машины, которая теперь перемалывала меня.
У главного входа, у подножия мраморной лестницы, стояла не золоченая королевская карета, а закрытая, неуклюжая повозка с решетками на маленьких окнах. Возница и двое дополнительных стражей ждали у дверцы.
Перед тем, как затолкать меня внутрь, старший гвардеец развернул пергамент с королевской печатью и монотонно, громко, чтобы слышали все придворные, столпившиеся на галереях, зачитал:
— «Сиим указом предписывается заключить под стражу Елену де Виллар, подозреваемую в соучастии в деяниях против интересов короны Франции. Заключение осуществить в Фоларскую башню до выяснения всех обстоятельств ее дела и дел ее супруга. Дано в Версале, рукою Людовика…»
Фоларская башня. Я слышала о ней. Не Бастилия, нет. Секретная тюрьма для особо важных узников из числа аристократии, чье исчезновение нужно было скрыть. Холодная, сырая башня на окраине версальских владений.
Дорога тряслась и укачивала. Я сидела на жесткой деревянной скамье, обхватив живот руками, пытаясь унять дрожь. За решеткой окна мелькали уходящие прочь ухоженные парки Версаля, сменяясь все более угрюмыми и пустынными пейзажами.
Наконец повозка остановилась. Меня вывели. Передо мной высилась круглая, серая, мрачная башня, уходящая острым шпилем в низкое хмурое небо. Воздух пах сыростью, прелой соломой и забвением.
Старший гвардеец грубо толкнул массивную дубовую дверь, и та со скрипом, словно стоном давно умершего узника, отворилась. Внутри нас встретил не просто холод, а ледяное, насыщенное влагой дыхание камня, пропитанное вековой тоской.
— Двигайтесь, — бросил один из стражников, подталкивая меня в спину.
Мы начали подниматься по винтовой лестнице. Каменные ступени были стерты посередине до вогнутой гладкости ногами бесчисленных заключенных и их тюремщиков. Они были скользкими от конденсата, и я то и дело оступалась, цепляясь руками за грубую, мокрую стену, чтобы не упасть. Мои тонкие башмаки промокли почти мгновенно, и холодный камень забирал последнее тепло.
Лестница была узкой и темной. Лишь редкие щелевидные окна, забранные такими же решетками, пропускали скупые лучи серого света, в которых кружились пылинки, похожие на пепел. С каждым витком, с каждым новым пролетом воздух становился все тяжелее и затхлее. Я задыхалась, но не от усталости, а от нарастающего ужаса. Мы поднимались все выше, и с каждой ступенькой рвалась последняя тонкая нить, связывающая меня с внешним миром, с надеждой, с жизнью.
Я думала о малыше. Каждый мой неверный шаг, каждый толчок в спину заставлял меня инстинктивно прижимать руки к животу, образуя слабый, ни на что не способный барьер между ним и этим беспощадным миром.
«Держись, — мысленно молила я его. — Пожалуйста, держись. Прости меня за это».
Наконец подъем прекратился. Мы стояли на маленькой площадке перед очередной дверью, еще более массивной и почерневшей от времени. Стражник с грохотом вставил ключ в замочную скважину, и скрежет железа по железу заставил меня вздрогнуть. Дверь со скрипом отворилась, и из проема пахнуло запахом старой пыли, мышей и отчаяния.
— Обживайтесь, ваше сиятельство, — буркнул он с издевкой в титуле, грубо вталкивая меня внутрь.
Дверь захлопнулась за моей спиной. Щелчок тяжелого замка, глухой стук засова прозвучали оглушительно громко, окончательно и бесповоротно. Это был звук, который навсегда отделил меня от всего, что я знала.
Я обернулась, медленно осматривая свое новое жилище. Круглая комната. Голые каменные стены, покрытые пятнами сырости и плесени, которые складывались в причудливые, пугающие узоры в слабом свете. Скудная узкая кровать с тонким, просевшим тюфяком, набитым, судя по запаху, прелым сеном, и одно грубое, колючее одеяло. Деревянный столик с огарком свечи в подсвечнике — моя единственная защита от надвигающейся тьмы. И в углу — деревянное ведро, назначение которого не требовало объяснений.
