Раздался взрыв пьяного смеха – мужского и женского, – и еще одна бутылка ирландского виски была пущена по кругу нетвердо державшихся на ногах гуляк, окруживших статую бедняги Генриха, восседавшего верхом на коне, которого с минуты на минуту собирались обесчестить.
– Эй, Гаррет! Я и не подозревал, что у тебя склонность к скотоложству! О каких еще твоих тайных пороках мы не знаем, а?
– Заткнитесь вы, безмозглые! – прошипел Гаррет. – Хотите разбудить всю эту чертову деревню?
Поскольку он был так же пьян, как все остальные, никто не воспринял его слова всерьез, и скабрезные шутки продолжились:
– Послушай, Гаррет, не может быть, чтобы тебе требовалось больше пяти минут – ик!.. – чтобы покрасить его яйца в синий цвет!
– Не в синий, а в малиновый, королевский пурпур, как приличествует королевскому коню.
Чилкот очень похоже изобразил ржание коня, Перри всхрапнул по-лошадиному и захохотал, ухватившись за живот, но, как видно, перебрал виски и, не удержавшись на ногах, рухнул в мокрую траву, не переставая давиться от хохота.
Гаррет с самым невозмутимым видом обмакнул кисть в ведро с краской и стряхнул лишнее на напудренные парики своих приятелей. Рев возмущенных голосов огласил ночную тьму, а заводила компании спокойно продолжил свою работу.
– Черт бы тебя побрал, Гаррет: испортил мой лучший парик!
– Черт с ним, с твоим париком, Хью! Посмотри лучше, во что он превратил мой фрак!
Чилкот еще раз громко икнул и повалился на землю.
– О-о-о, меня, кажется, сейчас вывернет…
– Уймитесь, придурки, или я опорожню на ваши головы целое ведро! – крикнул сверху Гаррет и, держась за веревку, подтянулся чуть выше. – Одно готово. Сейчас закончу второе, и можете называть меня Гейнсборо[1].
Хью фыркнул, испустив фонтанчик виски, и повалился на землю, корчась от смеха. Перри, чтобы не расхохотаться, зажал рот рукой и буркнул:
– Ну ты даешь! С тобой не соскучишься!
Гаррет ухмыльнулся, весьма довольный собственной шуткой:
– Я, конечно, стараюсь. Тащите-ка еще краски, приятели, да не пролейте, не то нам может не хватить.
Он швырнул вниз пустое ведерко, не особенно беспокоясь, куда оно шлепнется, и оно упало на постамент статуи с грохотом, который наверняка переполошил всю округу. Хью налил в ведро краски. Чилкот, который все еще лежал на земле, взял дужку ведра в зубы и, икая, обскакал легким галопом на четвереньках статую, причем ведерко болталось из стороны в сторону, расплескивая краску на его элегантное кружевное жабо и щегольской жилет. Заржав, он стал на дыбы как раз под Гарретом, где общими усилиями они прицепили ведро к концу длинного шеста и принялись поднимать наверх.
Ведро раскачивалось возле уха Гаррета, угрожая опрокинуть содержимое на головы щеголей, стоявших внизу. Он придержал ведро, обмакнул кисть в краску, собираясь покрыть вторым слоем свой шедевр, и проворчал:
– Мне ничего не видно. Хороши мы будем, если вместо яиц я покрашу ему живот!
– Нет, хороши мы будем, если твой брат узнает, кто это сделал.
– Черт возьми, Гаррет, поторапливайся!
Снова раздался хохот. Многострадальный король, силуэт которого выделялся на фоне серебристого ночного неба, пристально вглядывался в полоску неба над грядой дальних холмов, как будто искал сочувствия у Господа Бога. Однако Божий гнев едва ли мог обрушиться на их головы сию же минуту, тогда как карательные меры со стороны герцога вполне могли, и это было хорошо известно каждому из этой компании.
Люсьен имел обыкновение появляться, когда его меньше всего ждали и совсем не желали видеть.
– Готово! – объявил наконец Гаррет. – Я спускаюсь!
– А сам инструмент ты ему покрасил?
– Заткнись, похабник Перри!
– Лорд Гаррет! – громко крикнула Тесс. – Будет некрасиво, если яйца покрашены, а само орудие – нет!
Раскачивавшееся ведро задело Гаррета по уху, он охнул, чуть не свалившись со своего насеста, и разозлившись, опять стряхнул краску приятелям на головы.
– Черт тебя возьми, Хью, держи шест крепче!
Внизу опять раздался хохот. Гаррета это почему-то начало раздражать, и он подумал, что уж лучше бы действительно остался дома. Наверное, он просто перерос эти дурацкие забавы, поскольку никакого удовольствия они ему не доставляли.
Наконец он закончил работу и не глядя швырнул кисть через плечо, не заботясь о том, куда она упадет.
– Мерзавец! – раздалось снизу: похоже, кисть в кого-то угодила.
– Готово! Сейчас найду конец веревки и спущусь.
Гаррет стоял на узеньком уступе, одной рукой обхватив скульптуру короля за бедро, а другой пытаясь дотянуться до петли, крепко затянутой узлом за ухом коня. Тупая боль в боку тут же напомнила о себе: рана еще не совсем зажила, – но он не обратил на нее внимания.
– Эй, внизу: подайте мне палку или еще что-нибудь, чтобы поддеть и снять петлю, – не могу дотянуться.
– Может, ее поджечь? – задумчиво предложил Перри.
– А что, если… – начал Одлет.
– Дайте же наконец палку! – огрызнулся Гаррет, теряя терпение.
Перри опустился на четвереньки и, хрюкая как поросенок, принялся рыться носом в траве.
Одлет рыгнул, Хью Рочестер, баронет, громко выпустил газы, а две пьяные девицы затянули песню.
