Филип Картмор склонился к руке Ренэ. В его взгляде она прочла восхищение, и сразу почувствовала себя куда лучше. Впервые увидев молодого человека на том злосчастном балу, она решила, что Филип — самый красивый кавалер на свете. И так бы по-прежнему и считала, если бы не довелось встретить его брата с волосами цвета осени — а тот был так хорош, что и на мужчину-то не походил.
Филип улыбнулся ей, показав белые ровные зубы, и она отметила, что губы у него красиво очерченные, не тонкие полоски, как у Бэзила. А как ему шел черный цвет костюма и этот широкий алый кушак, обтягивающий стройный стан!
— Сейчас, когда я смотрю на вас, то думаю, что преступление моего брата можно отчасти простить. Говорят, что те, кому являются божества, теряют разум, а перед моим братом явилась богиня. Разумом он и так обделен, поэтому стоит ли удивляться, что он лишился последнего!
Как жаль, что она не умеет закручивать вот такие фразочки! — Вы слишком любезны, — Она постаралась ответить улыбкой как можно более очаровательной. Надо почаще тренироваться перед зеркалом! А фразочки выдумывать заранее, записывать и выучивать наизусть.
Дениза снова поцеловала ее в щеку. — Я уверена, что сегодня Ренэ — я ведь могу звать вас Ренэ? — будет богиней Милосердия, и простит нашего бедного Бэзила.
— Ваш братец не настолько глуп, чтобы это могло служить ему оправданием, — проворчал Пол, хмурясь. — Хорошая взбучка быстро вернула бы ему разум, готов ручаться.
— Но ведь взбучку он получил, если не ошибаюсь, причем там же, на месте? — Дениза хихикнула. — Маленькая прелестная ручка вашей милой супруги оказалась опасным оружием.
Ренэ вспыхнула. Светским дамам
Лорд Томас пригласил их следовать дальше, и они углубились в анфиладу комнат. Как во сне Ренэ прошла через антикамеры, первую, сиявшую золотом, и вторую, переливавшуюся серебром, через прекрасный Зал Роз, где кружилась в танце на первом столичном балу.
Следующая комната во время бала служила буфетом. Там они и расселись, отправив за раскаявшимся грешником распорядителя.
В этой комнате с темно-зелеными стенами, отливающими синим, они находились будто на дне морском — такого эффекта добивался неведомый декоратор. На центральном плафоне потолка, к поверхности воды, пронизанной лучами далекого светила, поднимались русалки — блестящие хвосты, длинные пряди волос-водорослей… Горельеф над камином изображал тритонов, трубивших в раковины; пол, как и мебель, был инкрустирован перламутром. Повсюду — модели кораблей. Даже окна удивляли — в рамы были вставлены витражи с морскими мотивами. Меланхоличный неяркий свет проникал в комнату словно сквозь толщу воды, окрашиваясь в оттенки изумруда и аквамарина.
Когда распахнулась дверь, Ренэ едва не подпрыгнула. Заставила себя подняться медленно, с достоинством. Во рту вдруг пересохло.
Пол встал рядом с нею, поднялись и остальные.
…Бэзил вошел в зал с покаянно опущенными ресницами и склоненной головой. Приглушенные оттенки его наряда — ржаво-коричневый, бронзовый, цвета мха — идеально сочетались по тону с локонами, блестевшими как красное золото. Пряди рассыпались по плечам в живописном беспорядке, в руке он держал берет с пером цапли.
По крайней мере, Бэзил тоже разоделся в пух и прах — эти кружева, эти оранжевые топазы! Золотистый бисер и драгоценные каменья на коротком плаще вспыхивали, словно подмигивая друг другу.
В смущении Ренэ наблюдала, как Бэзил приближается, опускается перед нею на одно колено. Неужели она ударила по этому точеному носику?
— Моя леди… — потупясь, молодой Картмор выдержал паузу. — День, когда я оскорбил вас, стал днем, когда я возненавидел себя самого. С той поры меня терзают демоны раскаяния и вины. Я не обрету покоя, если в вашем ангельском сердце не найдется капли сострадания для недостойного, который молит вас о прощении как о высочайшей милости.
— Забудем об этом, — прощебетала Ренэ с очаровательной, она надеялась, легкостью. — Вы прощены.
Возможно, здесь стоило выразиться повитиеватее, в том же стиле, но от волнения в голове все смешалось. Зря она все же проболталась Полу! Что, коли Картморы невзлюбят ту, которая навлекла неприятности на одного из них, заставила унижаться, вымаливая прощение? Конечно, вслух они этого не скажут, но в душе…
Она протянула Бэзилу руку для поцелуя, но тот сокрушенно покачал головой.
— Я недостоин того, чтобы коснуться вашей руки. Позвольте мне лишь приложиться губами к вашему башмачку, и вы осчастливите меня сверх меры.
— Ну что вы, зачем же?… — пролепетала Ренэ, забыв о маске светской львицы. — Если хотите…
