— С Грассом это ничего не значит! — живо ответил Филип. — Если б такой тип, как я, рискнул ради тебя жизнью, это было бы знаком глубокой привязанности — потому что жизнь я люблю, даже слишком, — Он фыркнул в бокал, и вино отзывчиво булькнуло. — Для Грасса что жить, что сдохнуть, все едино. Он убивает людей и монстров потому, что любит убивать. Такой человек может спасти тебе жизнь и через минуту прирезать. Нет, так не узнаешь…
Фрэнк не стал упоминать, что Кевин и правда был близок к этому. Ему не нравился мрачный блеск в глазах друга — а может, то лишь вино и отсветы огня?
— Не хватало только поссориться с тобой из-за Кевина Грасса — он и так мне слишком дорого обошелся, — Филип прикончил остатки вина, пробормотал, почти про себя: — Ты даже не знаешь, что он сделал…
— Вот именно, — согласился Фрэнк, помолчав. — Не знаю
— Не может же все дело быть в том, — осторожно продолжил он, — что Кевин сказал тогда что-то обидное Денизе?..
— Обидное? — Филип даже удивился. — Ах, да, вспомнил, моя маленькая ложь. О нет, он оскорбил Денизу не словами. Он ее поцеловал.
Если бы Филип сказал, что Грасс — оборотень, и каждое полнолуние сжирает по человеку, Фрэнк удивился бы меньше. Он сидел и слушал, как мир, который знал, раскалывается на части, чтобы со скрежетом и стоном срастись в нечто неузнаваемое.
— Грасс — Денизу?!.. Да уж я бы скорее поверил… Н-да.
Они оба молчали. Потом Филип засмеялся, смехом безрадостным, как прокисшее вино. — Твое лицо!.. Вспоминаешь все случаи, когда он ее поносил?.. А как он уговаривал меня, что Марлена Шалбар-Ситта подойдет мне больше… Что скажешь, каков лицемер? Грасс любит изображать эдакого грубоватого, слишком прямого солдафона, а сам провел даже меня!.. И всей его хваленой преданности не хватило на то, чтобы хотя бы притворяться до конца!
Филипа снедала жажда — бокал быстро опустел снова. Картмор наполнил его, и хотел подлить Фрэнку, но тот накрыл свой рукой, — еще не выветрилось из памяти, как Кевин с Доджизом споили его в первый день службы.
— Но… Даже если так…. — Слова давались с трудом. — Если столько времени он скрывал свои чувства, может, боролся с ними, не в силах признаться себе самому… Зная, что это безнадежно… Не стоит ли его пожалеть?
Любить Денизу годами, не смея проронить ни слова, — это представилось Фрэнку так ярко…
— Можешь его жалеть. Я вижу предателя и лжеца. Ты-то никогда не скрывал… — Филип долго вертел бокал в пальцах, изучая его содержимое. А когда посмотрел на Фрэнка, взгляд друга был серьезным и почти трезвым.
— И это еще не все… Чего, по-твоему, заслуживает человек, — медленно проговорил он, — готовый из низких соображений, ради мести, обмануть чистое, невинное существо и разрушить его жизнь?
Фрэнк ответил не сразу, тихо: — Думаю, ты знаешь, чего он, по-моему, заслуживает.
— Пулю в голову? — с кривой усмешкой уточнил Филип, снова принимаясь искать истину на дне бокала. — Ах, мой друг, мир был бы куда лучше, если бы все люди были такими, как ты. Я одобряю твой способ решения проблем, даже если не всегда выбираю к нему прибегнуть.
Фрэнк заговорил не сразу. Филип не назвал никаких имен, но его слова многое прояснили. Возможно, все.
— Ты простишь меня, если я не буду просвещать тебя далее, — продолжил Филип со все той же усмешкой, похожей на гримасу боли.
Фрэнк кивнул. Разумеется. На кону была репутация женщины. И он даже догадывался,
— Проясним лучше другой вопрос, — Филип отставил бокал в сторону и выпрямился на стуле. — То, что сказали эти болваны про моего отца и мать не могло не заставить тебя задуматься, не так ли?
Фрэнк покачал головой. — Филип, не в моих обычаях слушать глупые сплетни.
— Знаю, друг, знаю, и все же… Филип посмотрел по сторонам, наклонился ближе, облокотившись о стол, и негромко продолжил: — Моя мать умерла нежданно, молодой и прекрасной. Поэтому, по правде сказать, нет удивительного в том, что после ее смерти по городу поползли странные слухи. Верно и то, что они с отцом иногда ссорились — они оба были люди с характером, и все же он ее обожал. Мать обожали все.
Пока он молчал, задумавшись, Фрэнк вспомнил картину, с которой смотрела женщина с золотисто-огненными волосами, и ее живой портрет — старшего из ее сыновей.
— Правда в том, что неожиданной ее смерть стала только для посторонних. Нашим семейным лекарем тогда был бедняга Данеон, и он не раз предупреждал, что с ее слабым сердцем надо вести спокойный образ жизни. Но мать обожала балы, развлечения, верховую езду… И сгорела, как цветок, брошенный в костер, — Филип вздохнул. — Отец так и не простил Данеону, что тот не смог ее излечить — хотя это, похоже, было не в силах человеческих. Отец отчасти осознавал это, но… Поэтому щедро наградил Данеона за верную службу и отправил на покой в провинцию, чтобы больше не видеть.
— Я понимаю твоего отца… — задумчиво проговорил Фрэнк.
