Блаженны алчущие полностью

Крошка стал того же цвета, что и его плащ. А Кевин зашагал к двери. — Я на улицу Полумесяца.

— Я с тобой! — Фрэнк подскочил на ноги.

— Уверены? — усмехнулся Кевин, поворачиваясь и глядя прямо в лицо своему командиру.

— Уверен. Я думал, признаюсь, что ваш гадальщик окажется обычным мошенником, но теперь мне стало любопытно. Рой, займись без меня Уставом. Я потом прочту, что ты написал.

— Будет сделано, вашмилсть! — кивнул Вашмилсть, возвращаясь за стол.

— Я — тоже с вами! — Комар убрал меч в ножны и подлетел к ним. — Буду охранять командира. А ты, Старик?

— Чушня все это псячья, — отозвался Старик, окончательно разочаровавшийся, похоже, в гадальщиках и духах. — Я вот пойду вздремну. Он громко зевнул, распахнув пасть, сохранившую еще немало зубов.

— Не многовато ли народу? — проворчал Кевин.

Как раз в этот момент вернулся Крысоед и тоже собрался сопровождать их на улицу Полумесяца. — Я Кевина не брошу! И вас, конечно, тоже, вашлордство.

Вот спасибо. Теперь он оказался в компании целого сборища болванов.

— Но как мы определим там время, да еще точно? — Фрэнк уже застегивал плащ под горлом. — У меня есть часы-яйцо, но они дома.

Кевин когда-то видел такие — сто лет назад, у Картмора. Золотое яйцо на цепочке, тончайший механизм в прекрасной оболочке, сконструированный братцем Мортимера Хагена. Драгоценная вещь филигранной работы — неудивительно, что Делион не хочет таскать ее по грязным улицам.

— О, приносите посмотреть! — попросил Комар. И гордо добавил: — А у меня имеются ручные часы.

— Даже так? — глаза Фрэнка округлились. — Что это еще за диковина?

Часы оказались скорее наперстными, чем наручными. Кольцо с миниатюрными солнечными часами на них — круглым циферблатом и крошечным гномоном, отбрасывающим на него тень. Вот только будет ли толк от них в такую погоду?

— Не волнуйтесь, — донесся из-за стола тонкий голосок клерка. — Что-то подсказывает мне, что этот вопрос как-то решится, — и он выразительно постучал себя по черепушке, — Шурх, шурх, шурх… Вы, главное, поторопитесь.

Кевин смотрел на крысеныша с подозрением. Было две версии, одна другой слаще. Среди Ищеек завелся свой, домашний ясновидящий. Или человек, раз в десять сообразительнее его самого.

— Скажи тогда, раз ты такой прозорливый, — бросил Кевин на прощание. — Где нам найти андаргийского шпиона?

— Помилуйте, откуда же мне знать? — удивился клерк. И добавил, вновь склоняясь над бумагами: — Я могу только сказать, где не стоит искать андаргийских шпионов. По крайней мере — настоящих, опасных. Среди андаргийцев.

В тени его длинного носа скрывалась маленькая улыбочка.

Лето 663-го

Кевин оделся и собрал их немногочисленные пожитки еще затемно. Первые проблески зари застали его в конюшне, седлающим лошадей — своего мерина и кобылку Офелии. Тогда-то он и услышал стук копыт.

Одинокий всадник на пустой дороге. Кевин почти видел его, пригнувшегося к шее коня. Плащ вьется за спиной, сливаясь с черным небом.

Подковы отбивали яростный ритм. В эту темную пору мчаться на такой скорости мог только дурак. Или наездник от Богов, с детства приученный к седлу, когда вместо ветра в спину его подгоняет жажда мести.

Кевин вышел на улицу, забыв о вещах. Бежать не имело смысла, да это и не приходило ему в голову.

В конце концов, его-то он и ждал.

Копыта больше не стучали. По небосводу расползалась лужа крови, а на ее фоне был высечен силуэт. Черный конь и черный всадник, единое целое против восходящего багрового солнца.

Что сказать ему? В глотке пересохло. На миг Кевин забыл о ненависти и обиде, и на плечи лег каменный груз вины.

Филип спешился, привязал коня.

Кевин смотрел, как Картмор подходит все ближе, из зловещего символа возмездия превращаясь в человека из крови и плоти, человека, которого он ненавидел. Сердце билось тяжело и гулко, будто нехотя.

За спиной Филипа извивался плащ, живая тень, уцепившаяся за плечи. Рука у бедра, рядом с ножнами.

В багровых всполохах Кевин наконец увидел его лицо. Бледное, со сжатыми губами, оно выражало ненависть, открытую и чистую, как пламя. Никаких усмешек, иронии, напускного равнодушия.

Да, я верно выбрал, куда нанести удар. Триумф имел привкус желчи.