И вот они стоят друг напротив друга — так, как и должно было быть. Вниманием Картмора он завладел — не фыркнет, не уйдет, развернувшись. — Я расставил людей на дорогах. Не пытайся бежать, — Филип смотрел на него как на какую-то гнусную тварь, так, словно Кевин превратился в чудовище из канавы, или одного из ублюдков, напавших на них той ночью.
— Мне — бежать от тебя? Много о себе воображаешь. Как всегда. Любую роль надо выдерживать до конца, и Кевин сделал свой выбор. Нет ничего бесполезнее, чем сожаления.
— Скажи мне одно: как, как ты добился, чтобы моя сестра польстилась на такого, как ты? Я знал, что у нее нет мозгов, но чтобы до такой степени… А ты, который не решался взять женщину за руку!.. Или это было очередным притворством?
— У меня был отличный учитель. Я сказал, что она — особенная, что я без нее не могу… Разве не это ты говоришь всем своим женщинам? Что сказал Гвен?
— Да при чем тут Гвен!
Филип яростно мотнул головой, черные пряди плеснули на лицо. — Убить меня мало за то, что я пустил такого, как ты, в свой дом!
— Да, оказывается, и в твои расчеты может закрасться ошибка! Хотя, если бы не я, ни тебя, ни твоей сестры могло бы не быть в живых. Знаю, ты уже об этом позабыл, ведь так удобнее. А я помню, что ты тогда спросил меня, какую награду я хочу. Теперь я выбрал. Мне нужна рука прекрасной девы.
Пальцы Филипа конвульсивно вздрагивали у навершья меча. — Какая же гнусная месть!.. Гнусный поступок, гнилой и низкий.
Надо было сохранять спокойствие. Стать камнем, сталью. — Я не думал причинять зло Офелии. Я хочу жениться на твоей сестре. Я должен жениться на ней. Клянусь, что сделаю все, чтобы быть хорошим мужем. А если нет — твой дядя всегда может устроить мне несчастный случай. Да и зачем ждать — сделайте это через месяц после свадьбы, и снова сможете использовать ее, как козырь в ваших политических играх.
Голос Филипа было не узнать — хриплый, сдавленный яростью. — Моя сестра не для таких, как ты.
— А для кого? Для какого-нибудь старика, который нужен твоему отцу? Думаешь, это лучше? — Любой будет лучше, чем ты. Лучше не жить вообще, чем рядом с таким, как ты.
Как хорошо, когда твое сердце заледенело. Твое черное сердце. — Она любит меня, а я умру за нее.
— Ты прав в одном. Ты умрешь.
— Поздно. Убить меня можешь потом, сейчас это не решит твоей проблемы.
Скрипнула дверь, и слева мелькнула светлая тень. — Почему же вы меня не разбудили? Я…
На Офелии была ночная сорочка и шаль, в которую она куталась от утренней прохлады. Девушка заметила брата, и ее ротик округлился.
Кевин видел, как глаза Филипа разгораются новой яростью. Кажется, до него только теперь дошло, что Кевин с его сестренкой не за руки ночью держались, и по лицу кинжалом полоснула судорога.
А потом в руке Картмора возник меч.
Кевин едва успел отбить выпад клинка, вспыхнувшего перед глазами. — Успокойся!
Филип отскочил назад, дернул с плеч плащ, расстегнув драгоценную пряжку. Теперь плащ повис в его правой руке…
— Уймись! Нам надо…
…И взлетел.
— …Поговорить!
Офелия завизжала.
Полы плаща хлестали его, как крылья рассерженной черной птицы, метя в лицо, а из-за их укрытия молнией выстреливал узкий серебряный клинок.
Но тут плащ жадно обвился вокруг его меча, плечо вспорола острая боль, и все планы, мысли, рассуждения уже не стоили и капли крови.
Удар кулаком в грудь отбросил Филипа назад — впрочем, он тут же восстановил баланс, чуть присел, готовый принять атаку. И Кевин атаковал.
Воздух взрывал звон и скрежет стали. Они дрались, и это было правильно, верно. Предначертано с самой их первой встречи. Кевин не думал об этом — некогда было думать — просто знал костным мозгом. Наконец-то судьба их рассудит.
Плащ извивался, как нечто живое, закрывая обзор, заставлял вновь и вновь, защищая глаза, вскидывать левую руку. Филип наседал, ни на миг не сбавляя неистовый темп.
Где-то далеко вопила Офелия, ее голос пробивался сквозь гул в ушах, как сквозь толщу воды. — Нет, Филип, перестань, оставь его!
