Сейчас Картмор был хорош, как никогда. Заставлял Кевина отступать, обороняясь, вел в их бешеном танце. Но он терял контроль над собой, богатенький щенок, привыкший сразу получать все, что захочет. Атаки становились все смелей, яростней, безрассудней.
Движения Кевина оставались расчетливыми, как ни бурлила кровь. Он знал: скоро Филип раскроется.
Ненавистное лицо появлялось и исчезало за плащом.
Все решит один миг.
Свет закрыла черная туча. Кевин слепо рубанул справа налево, вспарывая ткань, одновременно шагнул в бок, уходя от возможного удара. Увидел, как отшатнулся Картмор, вскидывая голову, на подбородке — полоска крови, и как тут же атаковал, плавным движением перетекая вперед. Клинок в левой руке целил Кевину в живот.
Кевин парировал с лёту, обратным взмахом меча, отбив оружие врага далеко в сторону.
Миг настал.
Он уже видел, куда бить, траекторию удара, который скользнет под ребра, вспарывая кишки и селезенку, прямо к позвоночнику. Сделал замах.
И замер. Что-то сдавило его руку и его глотку, и, на одно проклятое мгновенье, Кевин Грасс застыл, колеблясь.
Филип не сомневался. Серебристый клинок снова выстрелил, смертоносный удар, прямо в лицо. Кевин отклонился — в последний момент.
Щека вспыхнула огнем, алой болью. И мир взорвался, утонул в его ярости.
Красный туман чуть рассеялся, и Кевин осознал, что сжимает плечо Филипа, и бьет, бьет. Когда он разжал пальцы, тот рухнул, растянувшись на земле, лицо залито кровью. Клинок звякнул, упав рядом.
Кевин перехватил свой меч острием вниз и шагнул вперед. Всего один удар, и Филип никогда не вернется в свой дворец, в объятия Денизы, к папочке, к напыщенным друзьям. Его волшебную, зачарованную жизнь оборвет клинок, купленный им самим.
Картмор, мотавший головой, как пьяный, приподнялся на локтях. Гнев и шок полыхали в черных глазах.
Не было в них только страха.
Между ними метнулась светлая фигура. Офелия упала на колени рядом с братом, закрывая его собой, протягивала руки, что-то лепетала, умоляя. Филип отстранил ее. Он смотрел прямо на Кевина, не отрываясь, и его ненависть жгла.
Меч стал вдруг невыносимо тяжелым, и он позволил ему упасть.
…Холод утра. Он снова ощущал его на разгоряченном лице. Услышал громкое дыхание, тяжкое, словно хрип зверя. Свое собственное.
Щека пульсировала, нарывая, а с нею пульсировала вся голова. Мускулы дрожали, как после схватки с Оскаром, а под ногами ходила ходуном земля.
Все было кончено. — Убирайся.
Ответить Филип смог не сразу, после двух протяжных свистящих вздохов. — Я не уйду без моей сестры. — Под сиплым хрипом скрывалась сталь.
— Филип, нет, ты не понимаешь! — заклинала Офелия. — Я его не брошу. Мы любим друг друга, и…
— Дура, — выплюнул Картмор, садясь на земле. — Этот господин никого не любит. Ему просто нечем. Он всего лишь искал себе богатенькую жену.
— Неправда, как ты можешь так говорить?! Мы поженимся, ты же понимаешь, теперь мы должны пожениться, и…
Филип кое-как поднимался на ноги, и Офелия бросилась ему помогать. Он оперся на нее и встал, полусогнувшись, прижимая руку к животу, а другую положив сестре на плечо. — Либо ты идешь со мной, Офелия, либо мы снова будем драться, до тех пор, пока один не убьет другого.
Кевин отмахнулся от его слов, как от назойливых мух. Когда уже его оставят в покое? — Убирайся и помни, что я подарил тебе твою жизнь, так же, как ты дарил мне свои подачки.
Он проиграл — всё. Но разве он надеялся выиграть, на самом-то деле?
— О, я не забуду ничего. А тебе совет — я заберу моих людей, а ты садись на коня и скачи, пока не пересечешь границу Сюляпарре. Потому что если я еще раз увижу тебя, ты пожалеешь, что не сдох.
— До встречи в Академии.
Филип захромал прочь, Офелия — рядом, поддерживая его заботливо и с нежностью, даже сейчас. Она то и дело обращала назад лицо, круглое и белое, как луна, плавящееся от слез. Что-то пищала, Кевин не разбирал, что.
Он не хотел слышать это жалобное мяуканье, не хотел смотреть. От зрелища ненавистных фигур было больно. Или это горела рана? Он провел рукой по щеке, рукой, которой готов был убить друга. Уставился на ладонь — вся в крови. Нет, это не кровь Филипа, это его кровь.
Багрянец уступал золоту. Солнце поднималось высоко в небе под птичьи трели, возвещавшие приход чудесного светлого дня. Вдали затихал звон подков. Он стоял один, предатель, неудавшийся убийца.
II.
В пути, пока его спутники трепали языками, Кевин пытался вызвать перед мысленным взором улицу Полумесяца. А поднявшись на холм и узрев ее своими глазами, проглотил ругательство.
