Блаженны алчущие полностью

Он наклонился, чтобы приподнять ее юбки, провести пальцами по холодной глади шелкового чулка, и дальше, выше завязки, по теплому атласу нежной кожи на внутренней стороне бедра.

Дениза прижала его руку своей, ее глаза — кинжалы.

Он мог бы настоять, применить немного силы, впиться поцелуем в соблазнительно приоткрытые губы — судя по прерывистому дыханию женушки, такая попытка увенчалась бы блестящим успехом. Но ему нужно было другое, и он ждал.

Ждал, пока, с выражением скорее злым, чем страстным, она сама не вонзила пальцы ему в волосы, царапая скальп, и не поцеловала яростно, до боли. Его рука скользнула вверх, и он поймал ртом ее стон.

После этого они оба уже не могли остановиться — или тратить время на раздевание.

Дениза отстранила его от себя — и толкнула на кровать. Он послушно упал, отполз поглубже, Дениза — за ним. Потом состоялась короткая и неизящная возня со штанами, которые они вдвоем лихорадочно сдирали.

Жена опустилась на него сверху — ей для этого понадобилось лишь поднять пышные юбки, ослепив на миг кипенью кружев.

Они снова стали единым целым — так, как должно было быть. Сейчас, всегда.

Филип дернул вниз ее лиф, скользнул пальцами по маленькой груди, по запрокинутой шее, приподнявшись, потянулся к ней губами. Ревниво искал на коже чужой запах, даже не зная, оттолкнет его это или возбудит.

Он охотно позволил супруге задавать ритм, их движения — жесткие, беспощадные, лихорадочные, как ее поцелуи-укусы, как блеск ее глаз. В них обоих пылал огонь, и в бреду экстаза казалось, что в финале они взорвутся, разлетятся на пламенные искры.

Но даже на пике наслаждения, пока его рассудок разрывало в клочья, где-то очень глубоко продолжало жить холодное сомнение.

…Что — и кого — она представляла себе только что, спрашивал он себя, лежа на спине и пытаясь перевести дух, — прикрыв веки то ли в пароксизме страсти, то ли чтобы не видеть его лица? О чем думает сейчас?

Он хотел заглянуть ей в глаза, утонуть в них — и найти на дне истину. Но Дениза лежала рядом, отвернув голову, а когда он накрыл рукой ее руку — высвободила ее. Как будто даже доставив ей наслаждение, Филип не заслужил такой привилегии.

Он начинал чувствовать себя каким-то Аленом.

Когда Дениза села на кровати, он помог ей избавиться от платья, нижних юбок и сорочки. Чему-чему, а раздевать женщин с ловкостью опытной камеристки жизнь его научила.

Их быстрое совокупление не утолило голод внутри — не похоть, а нечто иное. В конце концов, он соскучился. Прошло немало времени с их последнего примирения, да и вышло оно тогда каким-то мимолетным.

Филип чувствовал, что скоро будет готов к продолжению — медленному, чувственному, нежному, и, снимая с жены одежду, намекал на это прикосновениями и осторожными поцелуями. Но Дениза реагировала на них не больше, чем если бы он приставал к восковой кукле, а когда осталась в одних чулках, отползла на край кровати и замерла там, полулежа.

Ему оставалось только, разочарованно вздохнув, любоваться точеной гибкой фигуркой, которую он уже давно не видел обнаженной, и дивиться, как Дениза не мерзнет — затухавший огонь не мог до конца разогнать осеннюю стылость. Взгляд лениво скользил по узкой спине, очаровательному изгибу, отмеченному ямочками, там, где она переходила в округлый зад. на котором — расположенная так удачно, словно ее поставил художник, обмакнув кисть в краску, темнела одинокая родинка.

Дениза вдруг заговорила, заставив его вздрогнуть. — Понимаю, когда вы говорите, что мне наскучила бы спокойная счастливая жизнь с вами, то судите по себе. Зря. Моя любовь была достаточно большой.

Была?.. — Мне скучно сейчас, скучно и противно. Больно — тоже, конечно. Но уже не так, как раньше, и это — хуже всего. Точно с каждым разом, с каждым унижением, обидой, разочарованием, моя любовь становится меньше, — она говорила задумчиво, отрешенно, как будто не для него, а для самой себя. — И от этого мне грустно. Ведь когда-то я ею жила. Как будто затухает огонь, который согревал меня и обжигал, как будто у меня на глазах увядает что-то красивое.

Теперь холод ощутил он сам.

— Может, это и к лучшему, — продолжала она. — Когда все внутри догорит, мы станем как большинство супружеских пар. Никто ведь не ждет, что мы будем любить друг друга — что за нелепая идея! Довольно того, чтобы ладили. А когда чувства умрут, мы начнем ладить просто великолепно. Такая остроумная и очаровательная парочка! Будем обмениваться по вечерам веселыми историями о своих любовных похождениях. Надо только привыкнуть. Пережить этот момент. А потом станет все равно.

Он покачал головой, отказываясь принимать это. Придвинулся ближе, прижал Денизу к себе, крепко, будто от него ускользало ее тело, а не только душа. Прошептал, положив голову на обнаженное плечо: — Не говорите ерунды! Мы никогда не будем такими, как другие…

Дениза никак не ответила на его прикосновения, но и не отстранилась.