“Коль скоро мудрость мира сего есть глупость пред Господом, возвращайся восвояси и стань там неузнаваем для близких”… Сколько зла, сколько насмешек претерпел сей муж не только от чужаков, но и от собственных домашних и даже родственников, невозможно и рассказать… Все, что оставалось у него от еды, он тайно распределял среди нуждающихся. А по вечерам он выходил из города и направлялся в дом некоей вдовы, своей дальней родственницы. Там он брал светильник и шел в церковь святой Богородицы Марии, заброшенную горожанами по причине ее ветхости18, и проводил там целые ночи в песнопениях и хвалах духовных. Проклятый, когда стемнело, пошел за [юродивым], держась на почтительном расстоянии, и дошел до церкви. В течение долгого времени грешник наблюдал, как он молится, и, решив, что это тот самый человек, о котором говорил старец… пал пред ним ниц и стал лобызать его стопы19.
По просьбе грешника юродивый заступился за него перед Богородицей, и она сняла проклятие. Святой предупредил, чтобы прощенный никому не рассказывал о происшедшем вплоть до его смерти, которая и случилась через неделю20.
Эта легенда стала весьма популярна на Западе. Уже в начале XIII века она была переведена на старофранцузский язык монахом Готье де Куанси21, а в XIV веке текст Готье лег в основу22 одного из сюжетов в составе мистерий “Чудеса Богородицы”23. Хотя греческий оригинал легенды до нас не дошел, нет ни малейших оснований сомневаться, что в ней было использовано какое-то византийское житие. Об этом говорит не только место действия, но и хорошо знакомый нам сюжетный рисунок. Западной инновацией могла быть фигура самого прóклятого (ср. с. 211).
Другая латинская легенда, также не имеющая греческого прототипа и также привязанная к Египту, – это сказание “Дурак”24. В нем повествуется о том, как три клирика одной египетской церкви уходят странствовать: один,
Обе эти легенды свидетельствуют, что в народно-религиозном сознании Запада юродство воспринималось как весьма действенная и несколько экзотичная форма восточной святости27. Впрочем, даже здесь сказывается и некоторое весьма существенное различие между восточным и западным восприятием этого института: если византийские святые чаще заканчивают жизнь в городе, подвизаясь в юродстве, то Феликс, начав путь святости юродством, потом все-таки принимает постриг 28.
Колоссальным успехом на Западе пользовалось еще одно, достоверно византийское житие – легенда об Алексии Человеке Божьем. Мы уже говорили, сколь популярна была она в православном ареале (см. с. 70, 192). В 977 году архиепископ Сергий Дамасский, бежав в Рим, видимо, принес с собой и житие Алексия, которое вскоре было переведено на латынь и широко распространилось по всей Европе. Его изводы известны на множестве языков, от староиспанского до старочешского29. Однако Запад заострил как раз противоположный юродству “край” легенды – не момент возвращения, а момент ухода30. На Западе легенда служила идеалам добровольной бедности и странничества31, а также безбрачия32, но отнюдь не юродства.
