Блаженные похабы полностью

До сих пор мы говорили о легендах, заимствованных латинским миром у православного. Посмотрим теперь, что Запад создал своего. Оказывается, что в сфере массовых представлений здесь существует значительное отличие от Востока. Весьма красноречивой представляется этимология романского слова crétin. В современном французском языке оно означает “слабоумный”, но восходит при этом к латинскому christianus³³. Следует ли из такого развития семантики, что истинным христианином считался безумец? Никоим образом. Дело в том, что если в Провансе и в Альпах этим эвфемизмом действительно обозначались идиоты, то в Гаскони с XI по XV век он же прилагался к прокаженным³⁴. Тем самым импликация здесь состояла отнюдь не в том, что только сумасшедший может достичь истинных глубин христианства, а в том, что даже сумасшедший (или, соответственно, прокаженный) является все-таки христианином и как таковой заслуживает сочувствия.

Если в византийском фольклоре “дурак” – фигура позитивная, то в западном – отрицательная. Даже такой специфический фольклорный персонаж, как “умный дурак” вроде Маркольфа или Уленшпигеля, совершенно не напоминает восточного юродивого, скорее уж шута, столь популярного в Европе³⁵. Шут своими проделками высмеивал недостаточность благочестия, а юродивый – благочестие как таковое, в земном его понимании.

На первый взгляд “юродской” можно считать весьма знаменитую легенду о Робере-Дьяволе. Изложим ее сюжет так, как он представлен в латиноязычном сочинении Этьена де Бурбона (XIII в.).

Одна бездетная герцогиня дала обет посвятить сына Дьяволу, если тот поможет ей родить. После этого она действительно произвела на свет сына Робера, ставшего невероятным злодеем. Совершив множество убийств, он узнает от матери о тайне своего рождения и, ужаснувшись, решает как-нибудь искупить страшное проклятие. Робер отправляется к папе в Рим, но тот отказывается отпустить ему грехи и посылает к анахорету, который повелевает,

Так Робер прожил десять лет. Когда на Рим напали турки, он опять облачился в доспехи и свершал воинские подвиги. В конце концов его инкогнито было раскрыто, и император предложил ему руку своей дочери, но Робер отказался и стал паломником.

Эта легенда также известна во многих версиях на разных языках: старофранцузском, староанглийском, немецком, испанском, итальянском³⁷. Задолго до того, как она превратилась в куртуазный роман и получила агиографическую обработку, это был общеевропейский фольклорный сюжет о “Шелудивом”, или “Златовласе”³⁸. Герой сказки бежит из дома, скрывает свои золотые волосы и прикидывается дураком, но все это из соображений безопасности³⁹. Мотив покаяния появился позднее, на стадии христианской переработки⁴⁰. Хотя существование византийских прототипов легенды исключено⁴¹, некоторые ее детали поразительно напоминают жития юродивых: например, Робер ночует вместе с собаками – совсем как Андрей Царьградский. Хрестоматийным для всех “юродских” житий является мотив унижений и побоев со стороны городских мальчишек.

Является ли Робер-Дьявол юродивым? Ни в коем случае! Как это вообще характерно для западного Средневековья в противоположность восточному, он нарушает приличия и напрашивается на унижения от сознания собственной греховности, а не греховности окружающего мира. Робер-Дьявол бесконечно далек от православных юродивых: они тем сильнее провоцируют поношения, чем ослепительнее в них блеск добродетели – его-то и нужно скрывать от посторонних глаз. Полученные юродивым побои и оскорбления в византийской литературе не представлены как непосредственное продолжение его внутренней неудовлетворенности собой; наоборот, к юродству приступают лишь в состоянии абсолютного совершенства (единственное исключение здесь – Марк Лошадник, ср. с. 79, тогда как Иерофей из жития Симеона Нового Богослова – опять-таки выходец с Запада, см. с. 134). Юродивые заботятся (каким способом – другой вопрос) о чужих душах, Робер-Дьявол – о своей собственной.