Марфа поставила ведра на лавку у печи, постояла немного, отдыхая, и скрылась за своей занавеской.
Вова затянулся потухшей трубкой, выбил ее прямо в карман халата и сказал, — доброе утро!
— Доброе, — после хмурого молчания ответили из-за занавески.
— Марфа, генерал-губернатор в городе?
— Где ж ему еще быть, губернатору-то? — засмеялись за занавесью.
— Мне нужно выгладить и высушить одежду. Или найти новую.
— Долгонько ж ты думал, — насмешливо сказала Марфа, выходя из-за занавеси, — другие первым делом доносить бежали.
— Какие другие? — насторожился Вова.
— Были тут, — она уселась за стол, с шумным хлюпаньем выпила чаю, — так что глупо это, все равно все будет, не изменишь, не исправишь. Ну а хочешь — иди.
— Так что там с одеждой?
— Неси сюда, — после еще одного шумного глотка ответствовала Марфа.
Принесенный комок сырой измятой одежды она разглядывала с презрительным недоумением. Наконец молча сунула сверток подмышку и ушла к себе.
— Ну так что? — спросил обескураженный, смущенный и немного рассерженный Вова.
— Высушу, — ответила, выходя из-за занавески, Марфа, — может выглажу, — она с сомненьем пожевала губами, — к губернатору все равно утром не ездят. А к вечеру посмотрим.
— Спасибо.
Марфа молча кивнула и снова принялась за чай. Вова, не зная, куда себя пока деть, отправился наверх, в спальню и долго там курил, глядя в заледеневшее, серо-синее окно.
Вечером, под далекий звон колоколов, Вова отправился к губернатору. Пальто его теперь было необыкновенно узко, так что и дышать было почти нельзя, шапка все так же пахла диким зверем, а плед Марфа ему не отдала, для своих каких-то нужд его приспособив.
Так что к дому его превосходительства — весьма скромному и, надо заметить, весьма нелепому в сибирской зиме бледно-желтому особняку в классическом стиле — Вова пришел едва живой от холода и удушья. Его вряд ли и пустили бы, да повезло, что встретил знакомого.
Они столкнулись в дверях. Бледный, некрасивый юноша, испугавшийся в дымном кабаке дуэли с Прыжовым, оказался сыном генерал-губернатора. Вова не сразу и вспомнил его, тот же, кажется, был действительно рад.
— Евгений Васильевич! — закричал он с порога — то ли сам возвращался откуда, то ли только выходил, — здравствуйте!
— Здравствуйте! — кое-как просипел Вова, сам не зная, да и не интересуясь особенно, с кем здоровается.
— Вы к отцу? Проходите, сейчас отогреетесь, — он под руку ввел Вову в дом и с тоской и завистью прибавил, — отвыкли от наших морозов.
На ответ Вове попросту не хватило дыхания — он и так боялся, что вот сейчас, на пороге, упадет в обморок.
Кое-как, с помощью своего неизвестного знакомого и мордатого швейцара с тупой и надменной рожей, он высвободился из пальто.
— Благодарю, — Вова улыбнулся окоченевшими губами, — не пойму, то ли я располнел, то ли пальто подменили.
Губернаторский сын улыбнулся мелкими зубками.
— Вы ко мне? Или к отцу?
— Я к генерал-губернатору. Полагаю, к отцу.
Юноша с готовностью рассмеялся.
«Как же его все-таки зовут?» — подумал Вова.
— Пройдемте в гостиную. Отцу о вас доложат.
Леденела за большими окнами черная ночь, а здесь поблескивало лаком старое фортепиано, и чуть лоснилась обивка уютных глубоких кресел, а кремовые обои засижены были острокрылыми певчими птицами. Комната освещалась керосиновой лампой, стоявшей на круглом столике, судя по размерам, специально под лампу и сделанном, с потолка свисала запыленным стеклом старинная свечная люстра.
Вова заприметил новенький, свежеотпечатанный томик Байрона — судя по обложке, на языке оригинала, — лежащий на крышке фортепиано, и примостившуюся возле педалей темно-зеленую винную бутылку.
Юноша, кажется, проследил его взгляд.
— Пытаюсь положить на музыку, — объяснил он, усаживаясь в кресло, — со скуки чем только не займешься.
Голос его был невыносимо манерен. Барские, ленивые, скучающие нотки, казалось, покровительственно поглядывали на все вокруг — и на Байрона, и на музыку, и на снежную зимнюю ночь… На Вову подобное отношение вряд ли распространялось — как ни крути, он был в глазах юноши почти европейцем. Вова вспомнил сцену в трактире и тихонечко рассмеялся.
Юноша вопросительно посмотрел на него.
— Да так, — объяснил Вова, усаживаясь поудобнее и укладывая ногу на ногу, — я смеюсь над идеализированными представлениями об исторической роли дворянства.
— Я бы не сказал, что нас идеализируют, — осторожно заметил губернаторский сын, — скорее наоборот.
Вова пожал плечами и как мог нагло улыбнулся, — это вам так кажется. Вы просто слишком близко к сердцу все принимаете.
Юноша дернулся и недоверчиво взглянул на Вову — тот все так же дерзновенно улыбался и покачивал ногой — юноша вспыхнул, сделал движение, будто собираясь встать из кресла, щеки его побелели, а нос, наоборот, покраснел, и неизвестно, чем бы все и кончилось — все ж дома он был много уверенней в себе, да и Вова, по его убеждению, был «свой», а своих он не боялся — как в комнату вошел слуга и дребезжащим, звучным когда-то баритоном объявил, — Сергей Владимирович ожидает Вас у себя.
