Норма Джин с облегчением увидела, что с прошлого раза мать совсем не постарела. Даже напротив, стала выглядеть моложе. В ней появилось что-то игривое, девичье. Обнимая ее, Норма Джин чувствовала, какие хрупкие и тонкие у нее кости, как у птички. И какие изысканные черты лица. Глаза загадочные, в точности как у Гарбо. И неземное выражение, запечатленное на фото много-много лет назад. Норме Джин было приятно, что Бывший Спортсмен, разглядывая снимок Глэдис, сделанный в 1926 году (тогда она была моложе Нормы Джин), попал под ее очарование. Впрочем, ненадолго.
От тонких, тщательно выщипанных и подведенных карандашом бровей Глэдис осталось лишь несколько седых волосков.
Врачи доложили Норме Джин, что в хорошую погоду Глэдис «безостановочно» бродит по больничной территории. Среди пожилых пациентов она самая подвижная. Физическое ее состояние в полном порядке. Выслушивая все это, Норма Джин дивилась бодрому и веселому настроению матери. Возможно, это ненадолго и веселье ее поверхностное, но сегодня она хотя бы не была задумчивой. Норма Джин не удержалась от сравнения. Как не похожа ее мать на новую свекровь – плотную коренастую итальянку с большим носом и тенью темных усиков над верхней губой, огромным отвислым бюстом, большим животом. Она хотела, чтобы невестка называла ее «мамой». Тоже мне мама!
Глэдис, похожая на птицу, примостилась на самом краешке кровати и сидела, болтая босыми ногами. Шумно жевала виноград, сплевывая косточки в ладонь. Время от времени Норма Джин, не говоря ни слова, брала бумажную салфетку и забирала косточки у матери. Если не считать легкого лицевого тика и своеобразного уклончивого взгляда, Глэдис мало походила на психически больную. Поведение бодрое, настроение благодушное. Как у Нормы Джин, когда она подкрепляет силы бензедрином Доктора Боба. Глэдис говорила о «международных новостях», о «событиях в Корее». Выходит, она читает газеты? Сама Норма Джин в последнее время их почти не читала.
Нет, с Нормой Джин такого не случится.
Глэдис переоделась в брюки и блузку, и Норма Джин вывела ее на прогулку. День стоял в меру прохладный, туманный. Бывший Спортсмен назвал бы его «день вне места и времени». В такие дни обычно ничего не происходит. Ни бейсбольных матчей, ни внимания поклонников. Именно из таких дней и состоит по большей части жизнь, когда ты на пенсии или без работы, или твой контракт приостановили, или же ты душевнобольной, – ты нигде, ты вне времени.
– Возможно, я уйду из кино. Как говорится, «на пике славы». Муж не хочет, чтобы я снималась. Ему нужна жена, ему нужна мать. Я имею в виду, мать его детей. И я тоже этого хочу.
Глэдис, должно быть, слушала ее, но ничего не сказала. Она отошла от Нормы Джин, словно нетерпеливый ребенок, предпочитающий гулять самостоятельно:
– Тут можно срезать. Вот сюда. – И повела Норму Джин, в сиренево-сером габардиновом костюме и новых элегантных туфлях, по вымощенному кирпичом проходу между двумя больничными корпусами, такому узкому, что его нельзя было назвать аллеей.
Над головой ревели вентиляторы. В лицо, как пощечина, ударила ядовитая вонь горелого жира. Мать с дочерью вышли на широкую травянистую лужайку, а затем спустились с холма по дорожке, усыпанной гравием. Норма Джин застенчиво смеялась – что, если за ней сейчас наблюдают? Она опасалась, что кто-то из персонала, возможно даже врачи, тайком фотографируют ее; чтобы доставить им удовольствие, однажды она даже позировала в кабинете главного врача вместе с ним и еще несколькими сотрудниками, улыбалась улыбкой Мэрилин.
Впрочем, в поле зрения не было людей с фотоаппаратами. И никто не следил за Блондинкой-Актрисой, когда у нее над головой широко распахнулось небо, а солнца видно не было, оно пряталось за облаками. Как можно упускать такие моменты, драгоценное биение самой жизни? Ведь жизнь по большей части проходит вне места и времени, уходит безвозвратно, если не запечатлеть ее на пленке.
– На Студии мне предлагают сниматься только в секс-фильмах. Играть тупиц! Вот как они себя ведут. Одно название чего стоит: «Зуд седьмого года»! Мой муж считает, что все это унизительно и мерзко. «Мэрилин Монро» – резиновая кукла для секса, вот чего от меня требуют. Будут пользоваться этой куклой, пока не порвется, а потом выбросят на помойку. Но он видит их насквозь. Ведь и его пытались эксплуатировать, очень многие. Он говорит, что совершал ошибки. И еще говорит, что мне стоит поучиться на его ошибках. Для него все люди из Голливуда – просто шакалы. Включая моего агента и всех тех, кто утверждает, что поддерживает меня, а не Студию. «Всем им только одного надо – эксплуатировать тебя, – говорит он. – А я хочу просто любить тебя».
Эти последние слова странно зазвенели в воздухе, будто колокольчики на ветру. Норма Джин все говорила, словно отвечая на возражения Глэдис:
